"Они были друзьями. Часто встречались. Любили говорить друг с другом.
Один — автор солидных толстых романов. Другой — сказочник.
     Юрий Герман.
     Евгений Шварц.
     Однажды я был свидетелем такого разговора:   
     — Хорошо тебе, Женя, фантазируй и пиши, что хочешь. Ты же сказочник!
     — Что ты, Юра, я пишу жизнь. Сказочник —это ты".
(И. Игин)

 Если найдется человек, которому кажется, что он не знаком с творчеством Евгения Львовича Шварца, переубедить его не стоит никакого труда. Достаточно лишь произнести волшебные слова: "Снип-снап-снурре, пурре-базелюрре!", и он воскликнет: "Да это же "Снежная королева" Андерсена!". Так-то оно так, да не совсем… Дело в том, что нет в сказке великого датчанина никаких "пурре-базелюрре", как нет в "Снежной королеве" и образа сказочника, эти слова произносящего. Нет там и мрачного Советника со второй коронной фразой о том, что он "а) отомстит, б) скоро отомстит и в) страшно отомстит".
 Продолжим дальше копаться в вашем подсознании… "Я не волшебник, я только учусь", "Какое сказочное свинство!"… Не спешите приписывать эти крылатые выражения Шарлю Перро, в ЕГО "Золушке" этого нет и в помине. Все дело в том, что, вспоминая и "Золушку", и "Снежную королеву", вы вспоминаете в первую очередь не книжки, а "важнейшее из искусств" — кино. Но мало кто помнит, что оба замечательных фильма снимались именно по сценариям Евгения Шварца, изрядно преобразившего, а точнее сказать — обогатившего классические сюжеты. В дополнение к вышесказанному можно добавить и "Сказку о потерянном времени" про малолетних разгильдяев, превратившихся в старичков. Это уже не "римейк", а самое что ни на есть собственное произведение Шварца. Как и "Обыкновенное чудо", и "Убить дракона", которые благодаря режиссеру Марку Захарову известны практически всем.

"Легкая душа"

"Я прожил жизнь свою неправо,
Уклончиво, едва дыша,
И вот — позорно моложава
Моя лукавая душа.

 Ровесники окаменели,
 И как не каменеть, когда
 Живого места нет на теле,
 Надежд на отдых нет следа.

А я всё боли убегаю,
Да лгу себе, что я в раю.
Я все на дудочке играю,
Да тихо песенки пою.

 Упрекам внемлю и не внемлю.
 Все так. Но твердо знаю я:
 Недаром послана на землю
 Ты, легкая душа моя".

(Е. Шварц)

Когда маленького Женю спросили, кем он хочет быть, тот выпалил: "Романистом!", после чего сильно смутился. Родители посмеялись и, когда Женя дорос до Евгения, отправили его в Москву изучать перспективную профессию юриста. В том, что будущего юриста занесло в сказочники, на самом деле нет ничего необычного. Подобную карьеру сделали и другие несбывшиеся юристы — Шарль Перро, братья Гримм, Гофман и, надо сказать, сказки оказались значительно перспективнее. К тому же Шварц умел с легкостью менять как города, так и профессии. Он вообще утверждал, что у него "душа легкая" и даже немного этого стыдился (как бы люди подобный оптимизм и игривость по отношению к жизни за легкомыслие не приняли). В бурные годы революции и гражданской войны Шварц не находит ничего лучшего, как предаться актерскому ремеслу — сначала в Ростове-на-Дону, затем в Петрограде. Вскоре он начинает потихоньку внедряться в желанную литературную среду, по собственному выражению Шварца, "от избытка уважения на цыпочках, робко улыбаясь…". Люди искусства казались ему "небожителями", и даже обретя славу Шварц боялся назвать себя святым словом "Писатель".
 Впрочем, вначале никто Шварца, как писателя всерьез не воспринимал. Но в "среду" приняли. Да и как не принять? Такие люди, как Женя — балагур, весельчак, шутник — нужны в любой "среде" и в любой компании. Первое "литературное крещение" Шварц проходил в роли секретаря желчного автора "Айболита" —  знаменитого Корнея Чуковского. Через какое-то время наш герой оказывается уже в Донецке, где пишет фельетоны и статьи в разнообразные шахтерские журналы и газеты. А в 1924 году возвращается в Петроград (вернее, уже Ленинград), чтобы начать работу в редакции детской литературы Госиздата, которую возглавляла другая знаменитость — автор "Кошкиного дома" Самуил Маршак.

Взрослые сказки

"…Вы меня попрекали тем, что я детский драматург; приехав
сюда, я решил оправдаться. Как Вы справедливо заметили,
разговоры о детской драматургии меня радуют столь же мало,
как Вас разговоры о том, что Вы хороший художник, который
зачем-то режиссирует. А Вы меня раза три обозвали детским
драматургом, сами Вы детский драматург, милостивый государь!".
(Из письма Е. Шварца Н. Акимову, 1938 г.)

"Мы сделали из этой сказки музыкальную комедию,
понятную даже самому взрослому зрителю".
(Е. Шварц "Золушка")

 Это было идеальное предложение, идеальная форма, в которой Шварц мог проявить все свои таланты и жизненный опыт: работу в театре, любовь к сказке,  искрометный юмор и серьезность поднимаемых проблем. "Взрослая сказка на современные темы" — что могло быть лучше и "легче"…
 Первой такой сказкой стала пьеса "Голый король" (1934). Формально она представляла собой своеобразную авторскую компиляцию трех известных сказок Андерсена — "Новое платье короля", "Свинопас" и "Принцесса на горошине". Идейно пьеса была направлена против только что народившегося германского фашизма.

"Камердинер. …Вы арийцы?  Генрих. Давно".  "Король. …Говорите родословную, но короче.  Ученый. Слушаю, ваше величество. Когда Адам…  Король. Какой ужас! Принцесса еврейка?  Ученый. Что вы, ваше величество!  Король. Но ведь Адам был еврей?  Ученый. Это  спорный вопрос, ваше величество. У меня есть сведения, что он был караим".  "Принцесса. Это очень тяжело — жить в чужой стране. Здесь все это… ну как его…  мили… милитаризовано… Все под барабан. Деревья в саду выстроены взводными колоннами. Птицы летают побатальонно".

 Ну а по сути "Голый король" стал настоящим прорывом в отечественной сказочной литературе и драматургии, оригинальным экспериментом по "оживлению" старых сказочных архетипов. В своих пьесах Шварц показал, как современны и актуальны могут быть проверенные веками сюжеты и что в сказках, которые считались "детским чтивом", заложены важнейшие нравственные вопросы и решаются серьезнейшие жизненные проблемы. Первым и основным достоинством сказок Шварца лично я считаю умение отойти от детского "сюсюканья", коснуться важного и серьезного, не исказив при этом чистоту и наивность духа сказки, привнести в сказку черты повседневности и узнавания и при этом не разрушить ощущение чудесного. Поэтому во "взрослых" сказках нашего героя всегда есть что-то "детское", а в "детских" — "взрослое".²

"Я никак не мог допустить, что можно сесть за стол, выбрать себе стилистический прием, а завтра заменить его другим. Я, начисто лишенный дара к философии, не верующий в силу этого никаким теориям в области искусства, — чувствовал себя беспомощным, как только на литературных вечерах, где мне приходилось бывать, начинали пускать в ход весь тогдашний арсенал наукоподобных терминов. Но что я мог противопоставить этому? Нутро, что ли? Непосредственность? Душевную теплоту?".  "Это не от привычки к детским пьесам я заставляю героев говорить несколько наивно. Это — результат уверенности моей в том, что люди так и говорят". (Е. Шварц)

 Погрузиться в мир сказок Шварца проще простого — уж больно узнаваемы большинство из его персонажей. Это и самодур-король, который обвиняет в своем самодурстве "дурную наследственность",³ и министр-администратор, которому должен весь королевский двор ("Обыкновенное чудо"), и мачеха, сетующая на то, что "королевство маленькое — негде развернуться" и грозящая королю (!) своими "знакомствами" ("Золушка"). Здесь людоед вполне может работать в ломбарде оценщиком, а принцессу можно увидеть на соседнем балконе ("Тень").
 Однако это не означает, что сказки превращаются в обычные сатирические фельетоны или бытовые пародии. Да, многие отрицательные персонажи приземлены, но ведь все положительные герои остаются "сказочными", как писал Шварц, "лишенными  бытовых  черт сегодняшнего дня". И уж действительно по-сказочному сильными, чистыми и прекрасными остаются чувства и поступки героев. Из этого отнюдь не следует вывод, что они возможны лишь в сказке. Мне кажется, Шварц, наоборот, показал, что все негативное — мелко, изменчиво и преходяще, его нужно заново увидеть в каждой эпохе. Зато добро, милосердие, отвага, любовь — и есть то вечное, что так кристально ясно хранят сказки, вне зависимости от их "актуальности".⁴
 Несмотря на внешнюю ясность и простоту пьес Шварца, их отличает глубокое понимание человеческой психологии.⁵ Кстати, "игра" между добром и злом ведется по-честному. Писатель не ограничивается утверждением: "Он или она — плохие". Это не отвлеченное зло, ибо даже вредные короли выглядят у него вполне человечно, а законченные злодеи и негодяи рассуждают весьма убедительно и обоснованно. Как и в жизни. Только в отличие от жизни эти рассуждения ничуть их не оправдывают. Если читатель разделяет эти постулаты, то автоматически оказывается в весьма неприятной компании.

"Бургомистр. Хорош сын. Совершенно забыл, как тяжко болен его бедняга отец. (Кричит.) О люди, люди, возлюбите друг друга! (Спокойно.) Видишь, какой бред.  Генрих. Ничего, ничего, папа. Это пройдет". (Е. Шварц "Дракон")  "Администратор. Приходите к амбару. Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я привлекателен — чего же тут время терять? В полночь. У амбара. Жду. Не пожалеете.  …Хозяйка. Вы сумасшедший?  Администратор. Что вы, напротив! Я так нормален, что сам удивляюсь.  Хозяйка. Ну, значит, вы просто негодяй.  Администратор. Ах, дорогая, а кто хорош? Весь мир таков, что стесняться нечего. Сегодня, например, вижу: летит бабочка. Головка крошечная, безмозглая. Крыльями — бяк, бяк — дура дурой! Это зрелище на меня так подействовало, что я взял да украл у короля двести золотых. Чего тут стесняться, когда весь мир создан совершенно не на мой вкус. Береза — тупица, дуб — осел. Речка — идиотка. Облака — кретины. Люди — мошенники. Все! Даже грудные младенцы  только об одном мечтают, как бы пожрать да поспать. Да ну его! Чего там в самом деле? Придете?". (Е. Шварц "Обыкновенное Чудо")

 Ну и конечно, истинное украшение сказок Шварца — простой и вместе с тем весьма изысканный юмор. Приведем всего лишь несколько отрывков. Такими "перлами" просто усеяны все его сказки (как взрослые, так и детские).

Вредные сказки

"Ланцелот. Так знайте же. В пяти годах ходьбы отсюда,
в Черных горах, есть огромная пещера. И в пещере этой
лежит книга, исписанная до половины. К ней никто не прикасается,
но страница за страницей прибавляется к написанным прежде,
прибавляется каждый день. Кто пишет? Мир! Горы, травы, камни,
деревья, реки видят, что делают люди. Им известны все преступления
преступников, все несчастья страдающих напрасно. От ветки к ветке,
от капли к капле, от облака к облаку доходят до пещеры в Черных горах
человеческие жалобы, и книга растет. Если бы на свете не было этой
книги, то деревья засохли бы от тоски, а вода стала бы горькой. Для
кого пишется  эта книга? Для меня".
(Е. Шварц "Дракон")

"Правдоподобием не связан, а правды больше".
(Е. Шварц)

 Хотя Шварц позднее и выступил против поиска аллегорий и подтекстов в своих сказках, подтексты стали вычитывать сразу и, как обычно, совсем не там, где предполагал автор. Думаю, что если бы Евгению Львовичу в то время сказали, что на самом деле он не просто сказочник, а "борец" против советской системы, это бы его не только удивило, но и по-настоящему напугало. Никаких особенно крамольных мыслей по поводу советского строя Шварц, судя по дневникам и воспоминаниям, не имел, товарища Сталина, как и многие в то время, считал великой и уважаемой личностью. Конечно, он не мог не замечать, как куда-то "исчезают" его друзья и знакомые — Олейников, Хармс, Заболоцкий, но, как и многие, считал это каким-то дьявольским недоразумением, страшной ошибкой, связанной с "негодяями", затесавшимися во власть. Свое отношение к этому Шварц выразил в меткой фразе, сказанной в кругу друзей, по поводу очередных перестановок в верхних эшелонах: "А вы, друзья, как ни садитесь, только нас не сажайте".⁷
 Никакого антисоветского "шифра" писатель в свои сказки не закладывал. Смешно, но даже там, где аллегории были, по мнению Шварца, ясны, власти вычитывали что-то совершенно другое. Или не другое?

 В тревожном 1940 году состоялась постановка пьесы "Тень", где Шварц воспользовался сюжетной завязкой еще одной сказки Андерсена о том, как человек и его тень поменялись местами. Некие чиновники от искусства попытались ее запретить из-за слишком смелой сатиры. Акимову пришлось даже оправдываться, что Доктор из "Тени" не имеет никакого отношения к советским врачам, а Цезарь Борджиа — к Союзу писателей. Режиссер объяснял, что пьеса создана для борьбы "с пережитками капитализма", что она показывает "конфликт творческого начала с паразитическим". И действительно, читая "Тень" непредвзятым глазом, чувствуешь, насколько именно эта сказка Шварца актуальна для времени, в котором мы живем. Бесстыдная продажная пресса (даже кичащаяся своим откровенным бесстыдством),⁸ равнодушные сытые "служители муз", тесно связанные с преступным миром и торгашами, стоящими у власти. И вся эта "кунсткамера" высокомерно называет себя "элитой", "настоящими людьми"…

"Мажордом. Он самый богатый делец в стране. Соперники страшно ненавидят его. И вот один  из них в прошлом году пошел на преступление. Он  решился отравить господина министра финансов.  Помощник. Какой ужас!  Мажордом. Не огорчайся прежде времени. Господин министр финансов вовремя узнал об этом и скупил все яды, какие есть в стране.  Помощник. Какое счастье!  Мажордом. Не радуйся прежде времени. Тогда преступник пришел к господину министру финансов и дал необычайно высокую цену за яды. И господин министр поступил вполне естественно. Министр ведь реальный политик. Он подсчитал прибыль и продал негодяю весь запас своих зелий. И негодяй отравил министра. Вся семья его превосходительства изволила скончаться в страшных мучениях. И сам он с тех пор еле жив, но заработал он на  этом двести процентов чистых. Дело есть дело. Понял?".  "Ученый. …В каждом человеке есть что-то живое. Надо его за живое задеть — и все тут.  Доктор. Ребенок! Я их лучше знаю. Ведь они у меня лечатся.  Ученый. А чем они больны?  Доктор. Сытостью в острой форме.  Ученый. Это опасно?      Доктор. Да, для окружающих.      Ученый. Чем?  Доктор. Сытость в острой форме внезапно овладевает даже достойными людьми. Человек честным путем заработал много денег. И вдруг у него появляется  зловещий симптом: особый, беспокойный, голодный взгляд обеспеченного человека. Тут ему и конец. Отныне он бесплоден, слеп и жесток". (Е. Шварц "Тень")

 И вот в эту сытую разложившуюся "элиту" проникает наглый новичок, а на самом деле просто Тень, сбежавшая от Ученого. "Элита" пытается использовать его в своих целях, но "выскочка" сам использует их, чтобы стать единоправным диктатором, взяв в жены безвольную разочарованную во всем принцессу (этакая легитимность власти). Что это напоминает, если учесть год создания пьесы? Конечно же, приход к власти Гитлера, поддержанный капиталистами и бюргерами, которые в результате сами попали под его безраздельную власть.
 "Тень", наверное, одна из самых мрачных сказок Шварца, в которой показано, как цинизм, сытость и равнодушие разлагают души даже не окончательно испорченных людей. И Доктор, и Юлия Джули иногда вполне искренне хотят помочь Ученому. В отличие от жертв следующей пьесы "Дракон", они прекрасно все понимают, но… боятся. Боятся потерять даже минимум — свои привилегии, боятся, что Ученый "проиграет".⁹ И Ученый действительно проигрывает — его казнят. Но казня оригинал, Тень сама лишается головы, потому что, уничтожая все лучшее, власть в результате уничтожает саму себя.¹⁰

"Пьетро. (шепотом). Знаешь, что я тебе скажу: народ живет сам по себе!  Капрал. Да что вы!  Пьетро. Можешь мне поверить. Тут государь празднует коронование, предстоит торжественная свадьба высочайших особ, а народ что себе позволяет? Многие парни и девки целуются в двух шагах от дворца, выбрав уголки потемнее. В доме номер восемь жена портного задумала сейчас рожать. В королевстве такое событие, а она как ни в чем не бывало орет себе! Старый кузнец в доме номер три  взял да и  помер. Во дворце  праздник, а он лежит в гробу и ухом не ведет. Это непорядок!".  "Ученый. …Да, Аннунциата. Мне страшно было умирать. Ведь я так молод! …Но я пошел на смерть, Аннунциата. Ведь, чтобы победить, надо идти и на смерть. И вот я победил". (Е. Шварц "Тень")

часть 2 >>>