Журнал для интеллектуальной элиты общества  
 
 

Архив статей

 2006 / №01

16.11.2006 Полёт Гадкого Утёнка (сказки Х. К. Андерсена), часть 1
/С. Курий/ "Время Z" №1/2006

ВНИМАНИЕ!
Отредактированную и обновлённую версию книги С. Курия "КУЛЬТОВЫЕ СКАЗКИ" читайте на новом сайте -
ЗДЕСЬ >>>

"Сказка моей жизни развернулась предо мною — богатая, прекрасная,
утешительная. Даже зло вело к благу, горе к радости, и в целом
она является полной глубоких мыслей поэмой, какой я никогда не был бы
в силах создать сам… Да, правда, что я родился под счастливой звездой!".
(Х.К.Андерсен)

 Я испытываю крайнюю неприязнь к тем, кто любит смотреть на творчество исключительно сквозь призму биографии автора, кто постоянно выискивает в сюжете и образах произведений психологические травмы детства и прочие "эдиповы комплексы". Но в случае с Хансом Кристианом Андерсеном нам не избежать подобного подхода. Называя свою автобиографию "Сказка моей жизни", великий датский писатель отнюдь не лукавил. Жизнь Андерсена действительно была похожа на его сказки — ироничные, грустные и светлые одновременно, с непредсказуемыми поворотами сюжета. Ну, а страницы биографии, в свою очередь, попадали в сказочные сюжеты… Но попадали они туда преображенными удивительной фантазией писателя — той фантазией, которая дается свыше и не объясняется никаким психоанализом, фантазией, которая так же отличается от унылой прозы жизни, как настоящий соловей от механического.


Побег из курятника

 "— Оставьте его! — сказала утка-мать. — Он ведь вам ничего не сделал!
 — Это верно, но он такой большой и странный! —
отвечала забияка. — Ему надо задать хорошую трепку!
 — Славные у тебя детки! — сказала старая утка с красным лоскутком на лапке. —
Все очень милы, кроме вот этого… Этот не удался! Хорошо бы его переделать!
 — Никак нельзя, ваша милость! — ответила утка-мать. — Он некрасив, но у
него доброе сердце, и плавает он не хуже, смею даже сказать — лучше друних".
(Х. К. Андерсен "Гадкий Утенок")

 Будущий сказочник родился 2 апреля 1805 г. в городке Оденсе, расположившемся на Фионни, одном из многочисленных островов приморской Дании. Начало жизни Ханса Кристиана не предвещало мальчику ничего хорошего. Фамилия Андерсен уже говорила сама за себя — ее обладатель никак не мог похвастаться благородным происхождением. Окончание "сен" носили только простолюдины.

 "— Я камер-юнкерская дочка! — сказала она.
 Она так же точно могла быть лавочниковой дочкой — и то и другое одинаково не во власти самого человека.И вот она рассказывала другим детям, что в ней течет "настоящая кровь", а в ком ее нет, из того ничего и не выйдет. Читай, старайся, учись сколько хочешь, но если в тебе нет настоящей крови, толку не выйдет.
 — А уж из тех, чье имя кончается на "сен", — прибавила она, — никогда ничего не выйдет путного. Надо упереться руками в бока, да держаться подальше от всех этих "сен, сен"!
 Но дочка купца обиделась: фамилия ее отца была Мадсен, …и вот она гордо закинула головку и сказала:
 — Зато мой папа может купить леденцов на целых сто риксдалеров и разбросать их народу! А твой может?".
(Х. К. Андерсен "Ребячья болтовня")


 В семье Андерсенов не было не только "настоящей крови", но и ста риксдалеров. Только отец-сапожник, мать-прачка, сумасшедший дед, вырезавший из дерева причудливые фигуры, и непролазная бедность. Впоследствии Ханс Кристиан всей своей жизнью и творчеством будет доказывать, что и из простолюдинов-бедняков могут выйти талантливые люди. В дневнике писателя даже был обнаружен целый список знаменитых датчан с характерным окончанием: Торвальдсен, Якобсен и т.д. Всю жизнь Андерсен с маниакальным упорством рвался в высший свет, с азартом коллекционера заводя многочисленные знакомства с титуловаными особами и знаменитостями.1
 Однажды Эдвард Коллин, один из аристократических друзей писателя, посчитал ниже своего достоинства перейти с Андерсеном на "ты". Ханс Кристиан жутко обиделся, и эта обида не могла не прорваться в сказке.

 "…видите, что напечатано обо мне в листке, где помещен мой портрет; я "one of the most remarkable and interesting men of this day…" а Вы все-таки чересчур важны, чтобы быть со мною на ты!".
(Х. К. Андерсен, из письма к Э. Коллину)

 "— Видите ли, я не из гордости, а… ввиду той свободы и знаний, которыми я располагаю, не говоря уже о моем положении в свете… я очень бы желал, чтобы вы обращались со мной на вы…".
(Х. К. Андерсен "Тень")


 Однажды местная прорицательница сказала матери Ханса, что ее сын станет знаменитым и "в Оденсе зажгут в его честь огни". Андерсен отнесся к этому сомнительному пророчеству со всей серьезностью, и даже поведал своей знакомой девочке Саре "тайну" о своем высоком происхождении. Сара только рассмеялась, но для Ханса эта девочка навеки осталась одним из редких светлых воспоминаний детства. Еще бы! Сара была единственным его другом, единственной девочкой, которая не постеснялась подарить ему розу (в дальнейшем розы буйным цветом расцветут на страницах его сказок), чуть ли не единственным ребенком, который не издевался над ним, не показывал на него пальцем.

 Дело в том, что будущий сказочник был некрасив и нескладен. Впоследствии он так и не избавится от комплекса "гадкого утенка". Однажды Андерсен ехал в темном дилижансе с двумя дамами. Завязалась шутливая беседа, в которой Андерсен начал превозносить невидимые достоинства своих попутчиц. Когда же те, в свою очередь, попросили Ханса описать себя, он не преминул изобразить стройного обворожительного красавца.

 "Не знаю, каков он был ребенком, но я уверен, что его резко очерченное лицо с маленькими глазами и крупным носом и в детстве не представляло свойственных ребенку мягких и округленных форм, и я вряд ли ошибаюсь, предполагая, что люди, видевшие его в колыбели, так же удивлялись старческому выражению лица ребенка, как впоследствии — ребяческому отпечатку, лежавшему на всей его фигуре взрослого человека. Он был высок, худощав и крайне оригинален в осанке и движениях. Руки и ноги его были несоразмерно длинны и тонки, кисти рук широки и плоски, а ступни ног таких огромных размеров, что ему, вероятно, никогда не случалось опасаться, чтобы кто-нибудь подменил его калоши. Нос его был так называемой римской формы, но тоже несоразмерно велик, и как-то особенно выдавался вперед. Уходя от него, человек скорее и лучше всего запоминал его нос, между тем как светлые и крайне маленькие глаза его, скрытые в своих впадинах за большими веками, не оставляли о себе впечатления. Выражение глаз было ласковое, добродушное, но в них не было той захватывающей игры света и теней, той жизни и выразительности, благодаря которым глаза становятся зеркалом души. Зато очень красивы были его высокий, открытый лоб и необычайно тонко очерченные губы".
(В. Блок "Заметки для характеристики Х. К. Андерсена)


 Впрочем, в ореоле славы многие поклонницы его таланта впоследствии находили во внешности Андерсена привлекательные черты (одна дама говорила: "Он не был красивым мужчиной, но его обворожительная улыбка заставляла думать иначе"). Сказочника это не утешало. Он постоянно смотрелся в зеркало, давая этим пищу для шуток, и тщательно изучал свои фотографии, чтобы выяснить, в каком ракурсе он выглядит привлекательнее. По поводу одного из удачных фото он горько пошутил, что, увидев его, дамы будущего воскликнут: "Неужели он не был женат?".

 "— Слушай дружище! …Недалеко отсюда, в другом болоте, живут премиленькие дикие гусыни-барышни. …Ты такой урод, что, чего доброго, будешь иметь у них большой успех!".
(Х. К. Андерсен "Гадкий Утенок")


 Так вот, дамы будущего, знайте — знаменитый сказочник, судя по всему, так и не женился. Этому способствовала не только его мнительность по поводу внешности, но и, как это ни странно, одержимость фантазией. Он влюблялся несколько раз, но вел себя при этом подобно трагическому герою: его любовь была возвышенно-истеричной, пылкость сменялась испугом, признания — отступлениями. "Сказка его жизни" осталась без принцессы.

 "Я заплатил за свои сказки большую непомерную цену. Отказался ради них от личного счастья и пропустил то время, когда воображение должно было уступить место действительности".
(Х. К. Андерсен)


 Странность и неординарность вкупе с внешностью сделали детство Андерсена невыносимым. И если дома его окружала любовь, то за порогом прием был совершенно противоположным. Девочки смеялись над ним, а мальчишки дразнили, а при случае и били. "Сочинитель пьес! Ты станешь таким же помешанным, как и твой дед!" — кричали они вслед нескладному подростку, который часами слушал сказки старух из богадельни, бредил дальними странами, сидел у норки крота, надеясь побеседовать с ним и, невзирая на свою фамилию, мечтал о карьере актера, писателя или певца. Голос у Ханса действительно был красивый и настолько высокий, что стал поводом для жестокой шутки рабочих со швейной фабрики: услышав, как чудаковатый подросток поет, они прилюдно стянули с него штаны, чтобы "проверить" не девочка ли это. "Я чувствовал себя тонущей собакой, в которую дети ради забавы кидают камни", — вспоминал позднее Андерсен.

 "…индейский петух надулся, как только мог, и спросил у аиста, кто он таков; утки  же пятились, подталкивая друг друга крыльями, и крякали: "Дур-рак! Дур-рак!".
 И аист рассказал им о жаркой Африке, о пирамидах и о страусах, которые носятся по пустыне с быстротой диких лошадей, но утки ничего не поняли и опять стали подталкивать одна другую:
 — Ну не дурак ли он?
 — …Какие  у вас чудесные тонкие ноги! — сказал индейский петух. — Почем аршин?
 — Кряк! Кряк! Кряк! — закрякали смешливые утки, но аист как будто и не слыхал.
 — Могли бы и вы посмеяться с нами! — сказал аисту индейский петух. — Очень забавно было сказано! Да куда, это, верно, слишком низменно для него!
 …И курицы кудахтали, утки крякали, и это их ужасно забавляло".
(Х. К. Андерсен "Оле-Лукойе")


 Обостренное воображение и множество психологических травм превратили психику Андерсена в настоящую кладовую всевозможных фобий. Всю свою жизнь он страдал резкими перепадами настроения, боялся темноты,2 боялся быть похороненным заживо (поэтому долгое время, ложась спать, обязательно клал рядом записку: "Я только обмер!"), жаловался каждому знакомому при малейшем недомогании и особенно болезненно воспринимал любую критику в свой адрес. Он вырезал из газет все положительные отзывы о себе, а однажды перебежал дорогу, чтобы только сказать знакомому: "Ну, теперь меня читают в Испании! Прощайте!".

 Андерсен осознавал свои слабости и даже как-то написал: "Я счастлив только когда меня хвалят все и каждый; всякий же, кто бы он ни был, относящийся ко мне не сочувственно, в состоянии нагнать на меня тоску". Во всем он винил своё "болезненное воображение", способное вмиг раздуть из мухи слона. В письме к Э. Коллину его племянница Ионна проницательно писала об обидчивости Андерсена: "Ты называешь эту черту обидчивостью, я, знавшая на своем веку несколько таких людей, уверена, что это был излишек фантазии, заставлявшей Андерсена принимать за действительное то, что ему только казалось. Люди этого сорта так же глубоко страдают от воображаемых обид, как и от действительных, и в могилу сходят вполне убежденные в правильности своего взгляда. Эта ошибка А. доставила много горя и мучений и ему самому, и другим, но я не считаю его ответственным за нее".3


 Капризен, обидчив, мнителен, некрасив… С этого начинаются многие статьи об Андерсене. При этом как-то забывают, почему такого человека, да еще и бедняка, с радостью принимали во многих влиятельных домах Копенгагена, принимали и любили еще задолго до всеобщего признания. Во-первых, все вышеупомянутые недостатки Андерсена искупались и компенсировались его открытостью, добротой и незлопамятностью.4 Все его обиды были импульсивны и коротки, а тщеславие, как правильно подметил Г. К. Честертон, удивительно сочеталось со смирением. Ханс Кристиан никоим образом не считал себя "пупом вселенной", напротив он постоянно чувствовал неуверенность в себе. Но эта неуверенность сменялась неистовым упорством, если дело касалось его ДАРА, в который он верил так же пламенно, как в Бога. "…Я чувствую, что я ничто без Творца, — напишет впоследствии Ханс в письме, — но чувствую в то же время, что люди часто не хотят видеть, что на мне почиет рука Божья, и вся кровь бросается мне в голову…". В этот момент пугливый мнительный Андерсен обретал и смелость, и отчаянность, и стойкость.

 "Я не принадлежу к храбрецам, мне это часто говорили, да и сам я сознаю это. Но должен все-таки оговориться, что по-настоящему пугают меня только мелкие опасности. Напротив, когда мне угрожают более серьезные и когда есть за что бороться, во мне просыпается воля, которая заставляет меня двигаться вперед, воля, которая крепнет из года в год. Я дрожу, я боюсь, но, однако, делаю то, что считаю правильным. И я полагаю, что когда обладают врожденной трусостью и все-таки собственными силами преодолевают ее, то дело сделано".
(Х.К.Андерсен)


 В детстве Андерсена действительно могли счесть за ненормального. Нескладный бедный мальчик мечтал… о Королевском театре. И не просто мечтал, а чтобы скопить деньги на поездку в Копенгаген, стал принимать участие в местных постановках.5 Постепенно он скопил целых 13 рексдалеров и решил отправиться покорять столичную сцену. Понимая, что для этого необходима поддержка влиятельной особы, Ханс отправился к почтенному горожанину — владельцу типографии Иверсену — и попросил его дать… рекомендательное письмо к балерине Королевского театра Анне Шаль! Иверсен, который с танцовщицей даже не был знаком, решил образумить "фантазера" и сказал: "Поступи-ка лучше в ученье к какому-нибудь ремесленнику!". На что Андерсен твердо ответил: "Это было бы великим грехом!". Старик сдался и безропотно написал рекомендацию.
 Мать юноши еще надеялась, что сын повернет назад, едва увидит бушующее море. Но Ханс верил в свою звезду и твердил про себя: "Сначала приходится много-много претерпеть, а потом непременно станешь знаменитым!".

 "— Ах, плавать по воде так приятно! — сказал утенок. — А что за наслаждение нырять в самую глубь с головой!
 — Хорошо наслаждение! — сказала курица. — Ты совсем рехнулся? Спроси у кота, он умнее всех, кого я знаю, нравится ли ему плавать или нырять! О себе самой я уж не говорю! Спроси, наконец, у нашей старушки хозяйки, умнее ее нет никого на свете! По-твоему, и ей хочется плавать и нырять? …Старайся же нести яйца или выучись мурлыкать да пускать искры!
 — Я думаю, мне лучше уйти отсюда куда глаза глядят! - сказал утенок".
(Х. К. Андерсен "Гадкий Утенок")


 4 сентября 1819 года 14-летний Андерсен отплыл в Копенгаген. Гадкий утенок сбежал из курятника. Сказка началась.


Завоевание Копенгагена

"— Полечу-ка я к этим царственным птицам; они, наверное, убьют меня
за то, что я, такой безобразный, осмелился приблизиться к ним,
но пусть! Лучше пусть они меня убьют, чем сносить
щипки уток и кур, толчки птичницы да терпеть холод и голод зимой!".
(Х. К. Андерсен "Гадкий Утенок")

 Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
 Приехав в Копенгаген, наш неутомимый герой направился прямиком к Анне Шаль. Вручив ей рекомендацию от "почтенного Иверсена", Андерсен сразу перешел к демонстрации своих талантов. Попросив у хозяйки разрешения снять сапоги (иначе он не будет "достаточно воздушен"), Ханс начал петь и плясать, стуча в свою широкополую шляпу, как в бубен, окончательно перепугав и без того опешившую балерину. "Достаточно", — сказала она и выдворила непосредственного провинциала прочь.
 Первая неудача не смутила Андерсена, и он отправился к директору Королевского театра . Тот окинул взглядом чудаковатого подростка и произнес: "Вы слишком худы для сцены". "Если вы будете любезны одолжить мне хотя бы сто риксдалеров, я быстро поправлюсь", — прямодушно сказал Ханс. Ни денег, ни места в театре он не получил, а свои последние риксдалеры потратил на… билет в тот же самый театр. Все, кроме одного — его Андерсен заплатил за комнатку в дешевой гостинице. Как бы там ни было — назад в "курятник" он не вернется…
 Начались хождения по мукам, сочетавшие в себе привычные холод и голод. Андерсен заявляется в дома влиятельных людей уже безо всяких рекомендаций. Многие прогоняли наглеца, но были и такие, кого пленили упорство и пламенная любовь юноши к искусству. Удивительно, но особенно часто привечать Андерсена стали в доме Ионаса Коллина — того самого директора Королевского театра! Новые друзья начинают помогать странному пареньку и сначала определяют его в гимназию. Правда, с карьерой певца Андерсену приходится завязать — от постоянного хождения в дырявых башмаках и простуд он теряет голос. Ханс Кристиан перепрофилируется в писателя…6
 Сначала писательский труд приносил сущие гроши. К тому же, у Андерсена до конца жизни были проблемы с правописанием.7 Многие редакторы, увидев подобную орфографию, возвращали рукописи не читая, а один из них даже сказал: "Человек, который так глумится над родным языком, не может быть писателем!".
 Строгий редактор ошибся. В 1835 году к Андерсену приходит первый литературный успех. Его роман "Импровизатор" хвалит даже датский премьер-министр! И все-таки в истории литературы "Импровизатор" навеки окажется в тени славы других, менее объемных произведений. В том же 1835 году Андерсен издает  еще одну книжицу…

 "Найдутся, пожалуй, люди, которые скажут, что начало этой славы следует скорее отнести к 1835 году, когда Андерсен словами: "Шел солдат по дороге: раз-два! раз-два!" вступил в царство сказок".
(Э. Коллин)



Пленник фантазии

 "Раз как-то, вечером, сидел солдат в своей каморке; совсем уже стемнело,
а у него не было даже денег на свечку; он и вспомнил про
маленький огарочек в огниве, которое взял в подземелье, куда спускала его ведьма".
(Х. К. Андерсен "Огниво")

 "Андерсен был посредственным драматургом, средним поэтом,
хорошим романистом и выдающимся автором путевых заметок.
Но в сказках он достиг совершенства…".
(Б. Грёнбек "Г. Х. Андерсен. Жизнь. Творчество. Личность")

 "Огниво" открывало сборник, названный просто — "Сказки, рассказанные детям". Это была скромная брошюрка ценой всего в 24 скиллинга. Она включала только четыре сказки, но ознакомившись с ними, скульптор Орстед пророчески сказал Андерсену: "Благодаря "Импровизатору" ты стал знаменит, а сказки сделают тебя бессмертным". Впрочем, были и другие мнения… Так, критика всерьез их не восприняла, считала легкомысленными и даже безнравственными.

 "В то время как отдельные люди, чьим мнением я особенно дорожу, ставили их выше всего остального, что мной напечатано, другие полагали их крайне незначительными и советовали мне не писать более подобных вещей…
 …Останется ли она (эта книга сказок — С.К.) единственной, зависит от того, какой прием ей окажет публика. В маленькой стране поэт всегда остается бедняком; поэтому признание — та жар-птица, за которой ему особенно надобно охотиться. Посмотрим, помогут ли мне поймать ее рассказанные мной сказки".
(Х. К. Андерсен)


 Публика скупила "безделки" Андерсена подчистую. Первый сборник представлял собой пересказ народных датских сказок, слышанных Андерсеном в детстве, но пересказ чрезвычайно вольный, с особой манерой, которая так нравилась детям и очень не понравилась тому же Э. Коллину. "Нельзя переносить разговорный язык в литературу" — считал Эдвард. "Это почему же?" — удивлялся Андерсен. "А нам нравится!" — отвечала читающая публика множеством детских голосов.

 Вот один из примеров характерного стиля Андерсена, выбранный мной практически наугад:
 "Видали вы когда-нибудь старинный-старинный шкаф, почерневший от времени и украшенный резными завитушками и листьями? Такой вот шкаф — прабабушкино наследство —стоял в гостиной. Он был весь покрыт резьбой — розами, тюльпанами и самыми затейливыми завитушками. Между ними выглядывали оленьи головки с ветвистыми рогами, а на самой середке был вырезан во весь рост человечек. На него нельзя было глядеть без смеха, да и сам он ухмылялся от уха до уха — улыбкой такую гримасу никак не назовешь. У него были козлиные ноги, маленькие рожки на лбу и длинная борода. Дети звали его обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног, потому что выговорить такое имя трудно и дается такой титул не многим. Зато и вырезать такую фигуру не легко, ну да все-таки вырезали. Человечек все время смотрел на подзеркальный столик, где стояла хорошенькая фарфоровая пастушка. Позолоченные башмаки, юбочка, грациозно подколотая пунцовой розой, позолоченная шляпа на головке и пастуший посох в руке — ну разве не красота!"
(Х. К. Андерсен "Пастушка и трубочист")


 Жанр сказок оказался для Андерсена идеальным. Он осознал это окончательно, когда кроме пересказов включил в сборник сказки, полностью сочиненные им самим, да и еще и рассчитанные на внимание взрослого читателя.

 "…Сказочная поэзия — это самая широкая область поэзии, она простирается от кровавых могил древности до разноцветных картинок простодушной детской легенды, вбирает в себя народную литературу и художественные произведения, она для меня представительница всякой поэзии, и тот, кто ею овладел, может вложить в нее и трагическое, и комическое, и наивное, и иронию, и юмор, к услугам его и струны лиры, и лепет ребенка, и речь естествоиспытателя".
(Х. К. Андерсен)


 Так или иначе, сказки начинают выходить из под пера Андерсена с завидной периодичностью. После выхода в 1848 г. "Новых сказок" о гениальном сказочнике заговорил весь мир. Однажды, когда Андерсен прогуливался, к нему подбежал ребенок и горячо пожал руку. Мать стала выговаривать мальчишке, что некрасиво приставать к незнакомым дядям, на что тот удивленно ответил: "Какой же он незнакомый? Это же Андерсен! Его все дети знают". В письме композитору Хартману писатель шутил, что траурную музыку на его похоронах надо приноровить к детским шажкам, которые потянутся за его гробом.

 Надо сказать, что будучи любимцем детей, сам писатель старался от этого образа дистанцироваться. Такое отношение, по моему мнению, могло иметь три причины. Во-первых, опыт общения со сверстниками в детстве был довольно горек, Андерсен так и не смог забыть, насколько жестокими могут быть дети. Вспомним хотя бы мальчишек, грозящихся утопить и сжечь аистят (сказка "Аисты") или девочку Инге, обрывающую мухам крылья и стыдящуюся бедности своей матери (сказка "Девочка, наступившая на хлеб"). Во-вторых, он и сам всю жизнь сохранял в себе черты ребенка — был так же открыт и наивен, обидчив и мстителен, умел радоваться всяким пустякам и огорчаться по любому поводу, и главное — он умел смотреть на мир такими же удивленными, незамутненными глазами. За это дети его и любили, и за это же он относился к ним равнодушно. И действительно, с чего бы это ребенку горячо ЛЮБИТЬ детей?8 Наконец, Андерсена должно было раздражать постоянное желание критиков называть его "детским писателем", что в те времена было равносильно ярлыку "создателя несерьезной чепухи". Сказки его с самого начала имели двойное дно, а многие из них ("Тень", "Калоши счастья") и детскими не назовешь.
 Впрочем, переводчик П. Ганзен считает, что легенда о "нелюбви" сказочника к детям обязана своим появлением лишь известной истории с памятником, который хотели поставить Андерсену в Копенгагене еще при жизни. Скульптор О. Сабё представил сказочнику проект, где тот сидел в окружении детей и рассказывал им что-то умилительное. Возмущению Андерсена не было предела: "Вы хотите, чтобы я читал мои сказки в окружении детей, которые виснут на моих плечах и коленях? Да я и слова не скажу в такой атмосфере!".9 Детей пришлось убрать, и теперь Андерсен восседал с более привычным собеседником — книгой. Писателю повезло — он успел откорректировать свой памятник перед смертью. Многие (например, тот же Высоцкий) этой возможности были лишены.

Далее >>>

 

   

« назад «





Комментарии к статье


"То были лебеди. Они испустили какой-то странный крик, взмахнули великолепными, большими крыльями и полетели с холодных лугов в теплые края, за синее море. Они поднялись высоко-высоко, а бедного утенка охватило какое-то смутное волнение. Он завертелся в воде, как волчок, вытянул шею и тоже испустил такой громкий и странный крик, что и сам испугался"
(Х. К. Андерсен "Гадкий Утенок")





Ханс Кристиан Андерсен (1805–1875).









Домик Андерсенов в Оденсе.










1 — "Я приехал в Копенгаген оборванным нищим мальчишкой с жалкими пожитками под мышкой, и вот теперь я пью свой горячий шоколад за одним столом с королевой".
(Х. К. Андерсен)

"Для нас, тех, кто его любит, мучительно видеть, как он на двухстах страницах перечисляет достигнутые успехи, города, где он встречал людей, высоко оценивших его произведения, стихи, написанные ему и о нем, разнообразные комплименты в свой адрес".
(К. Мармье об автобиографии Андерсена "Сказка моей жизни")


Розы буйным цветом цветут на страницах сказок Андерсена (кадр из м/ф "Снежная королева").











Андерсен часто и тщательно фотографировался (известно более полутораста его портретов). Комплексуя по поводу своей внешности, он старался повернуться к объективу правым профилем (писатель считал его красивее левого).


















Андерсен любил певицу Йенни Линд, она его тоже, но только как писателя.





















"— Уж не думаете ли вы, что тут и весь мир? — сказала мать. — Какое там! Он тянется далеко-далеко, туда, за сад, в поле, но там я отроду не бывала!".
(Х. К. Андерсен "Гадкий утенок")









2 — "Моя фантазия постоянно была взбудоражена, я почти никогда не осмеливался ходить в темноте".
(Х. К. Андерсен)








3 — Кстати, это письмо было инициировано довольно однобокими воспоминаниями "друга" Эдварда, где тот так и не смог избавиться от высокомерной напыщенности по отношению к Андерсену, в результате чего порядком сгустил краски. Характерно и то, что Коллин почти не упоминает о творчестве своего "обидчивого" товарища, зато уделил немало места его "безграмотности".

4 — "…его жажда почестей была свободна от всякого самодовольства, и что он не прибегал никогда ради достижения этих почестей к бесчестным или низким средствам. Он был человеком с открытой и строго честной душой нараспашку. Он говорил все, что думал, не помышляя о том, какие из этого могут возникнуть недоразумения и ложные суждения".
(В. Блок "Заметки для характеристики Х. К. Андерсена")












5 — Одна из дам вспоминала о сольном выступлении Ханса в доме священника, где он получил свой первый гонорар: "Мы собрались в круглой комнате, и этот маленький джентльмен на протяжении двух часов импровизировал и играл сцены из разных пьес. Мы были в восторге, но порой, когда юноша принимался исполнять роли любовников, нам не хватало воздуха от смеха. Так неуклюже он становился на колени, вытягивая свои длинные ступни".















От долгого хождения в дырявых башмаках и простуд Андерсен потерял голос. Пришлось завязать с пением и заняться писательством.


Йонас Коллин — директор Королевского театра, в доме которого часто гостил Андерсен. Часто упоминаемый в статье Эдвард Коллин — сын Йонаса.








6 — Писал он в самых разных жанрах — романы, поэмы, пьесы — и писал чрезвычайно много: мог за две недели сочинить целую трагедию. Порой Андерсен вставлял в свои творения целые куски из пьес датских классиков. Когда ему указывали на это, он бесхитростно отвечал: "Да, я знаю, но ведь они такие чудесные!". Нет, обижаться на этого чудака было решительно невозможно!

7 — "…когда я обращал его внимание на упомянутые слабости, говоря, что подобные выражения и расстановка слов позволительны лишь в редких случаях, и что пристрастие к ним легко может обратиться в дурную привычку злоупотреблять ими, что так не пишет ни один из образцовых датских писателей, он прерывал меня возгласом: "Ну так это моя ОСОБЕННОСТЬ!"
(Э. Коллин)





"— Мое почтение! — сказал солдат и взял под козырек. Такой собаки он еще не видывал.
Долго смотреть на нее он, впрочем, не стал, а взял да и посадил на передник и открыл сундук. Батюшки! Сколько тут было золота! Он мог бы купить на него весь Копенгаген, всех сахарных поросят у торговок сластями, всех оловянных солдатиков, всех деревянных лошадок и все кнутики на свете!".
(Х. К. Андерсен "Огниво")


















Именно против такой умилительной сцены выступил Андерсен, когда обсуждался проект его памятника.






Знаменитый памятник Андерсену стоит в Копенгагене, в Королевском парке Розенберг.






8 — Б. Грёнбек писал: "Он сохранил детскую непосредственность в реакциях и детскую близость с окружающим миром (многим детям вещи кажутся живыми существами) — в то же время он обладал здравомыслием взрослого. Именно эта двойственность разума помогла ему писать сразу и для детей, и для взрослых. Он был на "ты" с оловянным солдатиком так же легко, как любой ребенок, а его жизненный опыт обогатил бы любого взрослого".

9 — "Вообще об Андерсене сочиняли небылицы в лицах, и он часто от души забавлялся такими выдумками. …В …американском рассказе говорилось, что как только Андерсен показывается на улицах Копенгагена, сейчас его окружает толпа ребятишек, которые и следуют за ним по пятам, теребя его за фалды сюртука и крича: "Гансик, Гансик, расскажи нам сказочку!". Гансик волей-неволей должен присесть где-нибудь под воротами, и его мигом облепляет целая толпа ребятишек и взрослых и с восторгом слушает льющиеся из его уст дивные сказки".
(В. Блок "Заметки для характеристики Х. К. Андерсена)