Двери книжных магазинов
хлопали, как заслонки труб,
выбрасывающих выхлопные газы.
(С. Кржижановский)

 Одна из историй Ханса Кристиана Андерсена (Хосе Андерсена, как в соответствии с латинскими инициалами называют его соотечественники, неожиданным для русского уха образом вливая несколько капель жаркой испанской крови в холодные скандинавские вены) называется "О том, как буря переставила в городе вывески". Сложно сказать, кто является в этой сказке главным героем — недоумевающие покупатели, оторопевшие лавочники, сами вывески или буря…
 Иногда, проходя по с детства знакомым до последнего кирпича улицам, я чувствовал, что буря, отшумевшая в начале 90-х, превратила меня в персонажа андерсеновской истории — ни в одном из магазинов, ранее известных как книжные, не встречались привычные стеллажи, а если и встречались, то в обязательном соседстве с весьма нетрадиционным для данного заведения набором товаров — от кошачьих консервов и женского белья, до модных часов и нестерпимым блеском язвящей глаз столярной фурнитуры. Возможно, в какой-нибудь из лавок, среди густого запаха кожаных переплетов бизнес-организаторов и ореховых паркеровских футляров, вам и можно было уловить легкий книжный аромат, но это — при известной остроте обоняния.
 Отшумевшую бурю постфактум хочется назвать "непорочное (но, вместе с тем, человеческое, слишком человеческое) зачатие буржуазии от духа диссидентства". Буржуазию (не только местную, но вообще) можно определить как "пубертатный возраст человечества", что объясняет свойственный этому классу детский отказ от проникновения в сущность вещей, весьма трогательную привязанность ко всему гладкому и блестящему, предпочтение поверхности глубине, а Тома Круза — Тому Стоппарду. Книга, как предмет, не отягощенный признаком необходимости, выносится за скобки.

Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг,на рынок,
 И войско песен поведу
С прибоем рынка в поединок.
 (В. Хлебников)

 В книге "словарь терминов московской концептуальной школы" есть любопытная словарная статья "ДАР СОВЫ". Чтобы не пересказывать отточенные формулировки "своими словами", процитируем: "ДАР СОВЫ” — название, присвоенное … так называемому "духовно-мистическому наследию советской власти". Речь идет об определенном "флюиде", который пронизывал собой "советский мир" и который, … после исчезновения СССР был переприсвоен западной массовой культурой развлечений ("Голливудом”) для преобразования в новый тип аттракциона. Таким образом, именно массовая развлекательная культура Запада ("тотальная культура"…) является наследницей "духа СССР" ("с.т.м.к.ш.”, Москва, AD MARGINEM, 1999, стр.168).
 Внимательно вчитавшись в вышесказанное, нельзя не согласиться — тоталитарная "полицейская" культура, превратившись в "развлекательно-массовую", сменила лозунг, но не сущность.
 Когда-то Меккой книголюбов была незабвенная "балка" — "черный" книжный рынок, в полном соответствии с названием размещавшийся в овраге меж двух железнодорожных насыпей. Чуть позже, приобретя “серый" оттенок, он переместился под крышу; ныне это заведение носит гордое имя "Hollywood", что симптоматично. В конце концов, окончательно утвердившись под грифом "light", книжное торжище разместилось на Петровке — название, при соотнесении с московской топонимикой, непременно рождало нелегальные (либо законопослушные — как кому нравится) смысловые обертоны. Как и при Союзе, выносимый за скобки, в  запах пропитанных дегтем шпал и натруженных рельс, в грохот проносящихся электричек  и товарняков (такое впечатление, что посещающим его подсказывается следующий шаг — сесть в поезд и уехать в неизвестном направлении), книжный рынок изменил не только объем и соседство — он радикально изменил ассортимент.

Между двумя представителями рода
человеческого сходства меньше, чем
между двумя различными животными.
                                (Мишель де Монтень)

 В 1990 году в одном из последних интервью Сергей Довлатов на вопрос, считает ли он, что к нему пришел успех, в частности, сказал: "В России успех — это понятие однозначное… В Америке успехов может быть десять, двенадцать, пятнадцать. Есть рыночный успех, есть успех у университетской профессуры, есть успех у критиков, есть успех у простонародья…". С плохо скрываемой гордостью можно сказать, что ситуация нашего нынешнего литературно-издательского процесса практически слилась с американской — определенного рода люди покупают определенного рода книги, и те, кто решается завозить в любезное отечество изданных в Москве или в Петербурге Жоржа Батая или Мориса Бланшо, совершают своего рода культурный подвиг, поскольку коммерческой выгодой подобный поступок объяснить нельзя.
 Здесь мы подобрались вплотную к проблеме снобизма. Дело в том, что все, производимое людьми, особенно в области культуры, несет на себе либо удивительную печать неизбежности, либо омерзительное клеймо избыточности. Тексты буржуазной пубертатной культуры, являющейся более мощной в силу особенностей возраста, относятся ко второму случаю. Внешняя мощь и избыточность этих текстов вызывают вполне естественную защитную реакцию — снобизм. Снобизм не как способ интеллектуального самоутверждения, но как форму культурного отчаяния.

АНТИЭПИГРАФ
Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.
                                    (Иосиф Бродский)

 Лучше, если шкаф этот будет книжным. 

Дмитрий Фиалков