Пролог

Потеря времени и приобретение чувств.
Реальность, разбиваемая логикой невозможности, и невероятность, уверовавшая в собственное упорство.
Открытие священных истин, заключенных в пронзительной легкости неведения.
Неизбежность происходящего, забытая в следующее мгновение.
Страх падения, переходящий в силу полета.
Плюс и минус. Черное и белое. Жизнь и смерть…
 

 Место сна определено в нашей жизни достаточно строго и однозначно, оно, практически, мало зависит от нашего желания, скорее — от возможности, поскольку всецело подчинено строгим законам физиологических процессов. Хотя мы и вправе варьировать соотношение бодрствования и отдыха, в конечном счете, человек так или иначе треть жизни отдает на нужды сна.  

 Впрочем, рациональна не только сама потребность спать, но и извлекаемая иногда, хотя и не всеми, теоретически-практическая польза от этого. Ведь имеет же место стойкая убежденность, что свою периодическую таблицу Менделеев увидел именно во сне. Немало и других, менее знаменитых, зато встречающихся на каждом шагу примеров разъяснения сложных задач в состоянии сновидения.
  Но при всем явном или подспудном нежелании отдавать драгоценное время на безжалостную необходимость пребывать в запрограммированном отдыхе, в силу ли противоречивости своей сути, то ли и вправду отдавая своеобразный долг, люди давно перенесли сны из области приземленного в сферу творчества, а значит — возвышенного. При этом, с завидным постоянством заставляя себе подобных видеть "Сны Акиро Куросавы" в перерывах между четвертым сном Веры Павловны и "Сном, вызванным полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения" в какую-нибудь "летнюю ночь". 
 Заманчива ли привлекательность иррациональной природы снов, богатство и насыщенность его пространства образами и символами, изысканность ли форм и значений покоряют воображение, но до сих пор ни одному из видов искусства не удалось обойти сновидения стороной, будь то опосредованное использование темы сна или прямое его включение в ткань произведения. 

 Живопись, как один из древнейших видов искусства, тоже не избежала подобной "участи", только в разные времена сон, естественно, изображался по-разному.
 Художники XVII века охотно использовали в своих сюжетах греческую мифологию и это обращение к древним легендам не случайно, поскольку оно характеризуется отвлеченностью изображаемого, а главное — его отдаленностью во времени, что позволяло живописцам вполне оправданно балансировать на грани общепринятых нравственных норм и собственного представления о прекрасном.
 Переводя мифы на язык живописного полотна, художники нередко "усыпляли" своих героев. Знакомые до боли Венеры, нимфы, амуры и прочие добропорядочные персонажи старых мастеров мирно спят в течение столетий как запечатленное представление о красоте своего времени.
 Много позже стали передавать само сновидение с его сложной системой символов, необычными сюжетами и действующими лицами. Но только современная живопись может соперничать в многоликости использования снов с литературой и искусством кино.
 Изрядно "развращенная" экспериментами импрессионистов,¹ она благодатно открылась для дальнейших течений² и по сей день активно продолжает использовать материал сновидений как отправной мотив своих творений. Многочисленные произведения современников и даже целиком посвященные сну выставки — тому подтверждение. 

 При всей кажущейся банальности разговоров "о снах, о книгах", и те, и другие имеют для нас немаловажное значение, оказывая порой колоссальное влияние. Поэтому неминуемо о них, вернее — о снах в книгах.      Сны — довольно нередкое явление в Библии,³ они носят либо поучительно-воспитательный характер, как сон захмелевшего Ноя, благодаря которому он распознал отношение к нему сыновей;⁴ либо являются проводником между божественным началом и людьми, достаточно четко обозначая эту вертикаль, как в случае с Иаковом;⁵ либо, демонстрируя все ту же связь между Богом и избранными среди людей, сны последних носят пророческий характер.⁶
 Да и сон в Гефсиманском саду, хотя и не развивает конкретно аспект сна как такового, по сути своей имеет более чем символический смысл. Поскольку он не столько демонстрирует природу человеческой сущности, как заставляет переосмыслить последнюю, выводя вопрос из сферы бытовой в нравственно-эстетическую.

 Частое обращение к снам характерно для творчества Шекспира. "Сон в летнюю ночь" — самое глобальное из них. Но и фрагменты, хотя и не столь основательны, не менее важны, например монолог Меркуцио о фее Маб или данное им же определение сновидений: "Они плоды бездельницы-мечты/ И спящего досужего сознанья./ Их вещество —  как воздух, а скачки — / Как взрывы ветра, рыщущего слепо / То к северу, то с севера на юг/ В приливе ласки и порыве гнева".
 А слова Шекспира о том, что "мы сами созданы из сновидений, и эту нашу маленькую жизнь сон окружает…" вообще поражают глубиной постижения творцом сути явления, хотя и столь частого, но не менее загадочного.
 Еще со школьной скамьи многие помнят утопические идеи всеобщего счастья, задекларированные Чернышевским в четвертом сне Веры Павловны. По сути своей они тождественны неосуществимости обычного счастья для искалеченной ужасами войны детской души в "Ивановом детстве" Андрея Тарковского.⁷ Звезда на дне колодца так же инородна в нем, как и далека, а изменения в судьбе маленького Ивана целиком отвечают данному образу.
 Сон Аркадия в "Подростке" Ф. М. Достоевского, подстать всему повествованию, реалистичен и недвусмысленен. Усиливая безжалостную правоту авторского изложения причин и последствий поступков главного героя, высшей точкой искренности в раскрытии самых потаенных желаний стал именно сон молодого человека, не оставляя никаких сомнений о серьезности и правдивости "душевного стриптиза".⁸ 
 Все, чему нет места в обыденной жизни, без труда заполняет пространство сна, поэтому так охотно и органично фантазии человека, обреченного на творчество, обретают именно эту форму.
 Но не только живопись и литература, а позднее — кинематограф, обращались к снам, одним из самых ярких примеров практики применения толкования снов в рамках серьезной науки, является теория сновидений Зигмунда Фрейда. Правда ею, в свою очередь, вооружилось опять таки искусство (искусство кино — прежде всего), причем более активно, чем врачебная практика, со стороны коей теория подвергалась нападкам еще при жизни ученого.   Итак, в 1900 году было опубликовано "Толкование сновидений" Фрейда,⁹ в котором ученый возвел сон в ранг научно-допустимого исследования, изучив его влияние на эмоционально-чувственную сферу. В 1924 г. движение авангарда вошло в этап сюрреализма, теоретически обоснованный интуитивистской теорией Анри Бергсона.
 А в 1928 году на экраны выходит "Андалузский пес" —фильм, созданный на основе сновидений Луиса Бунюэля и Сальватора Дали. Он, как и положено, подчинен логике сна и, естественно, использует для ее воплощения своеобразный зрительный ряд символов-замещений¹⁰ (муравьи, рояль, открытые ящики). Поскольку в самом термине "сюрреализм" (surrealisme в переводе с французского означает "сверхреальность") заявлено нечто большее, чем простая реальность, то и сознательное как рациональное вполне логично было заменено бессознательным (иррациональным), что, в конечном счете, дало авторам возможность воспроизвести неповторимо-причудливый мир снов особым языком искусства.
 А поскольку именно сюрреалистами сны были объявлены творческой лабораторией, то они и поработали на этой благодатной ниве успешнее всего. 
 Впрочем, пространство сна настолько безгранично, а область его приложения настолько обширна, что последующим поколениям тоже было над чем потрудиться.  
 Перечисление книг и фильмов, в которых сны использованы в виде вставок — занятие неблагодарное, поскольку таких примеров превеликое множество, одно их упоминание займет уйму печатных страниц. Каждый и без того с легкостью припомнит их не меньше десятка.¹¹
 Фильмов, в которых сны и есть само повествование тоже не так уж и мало. Это прежде всего, конечно, сказки. Например, "Новые приключения кота в сапогах", или (хотя и не сказка, но тоже небылица) "Разбудите Мухина".¹² 
 Мало того, что искусство давно вывело формулу: "весь мир — театр",  на практике оно постепенно дополнило ее еще одним элементом-тождеством: жизнь — это сон. Пожалуй, самым ярким примером, подтверждающим эту истину, правда лежащую в несколько иной плоскости, служит сон Чжуан-цзы о том, что он бабочка, когда проснувшийся философ не мог различить: Чжуан-цзы ли он и ему снится, что он мотылек, то ли наоборот, бабочке снится, что она философ.  

 Конечно же, искусство не раз обращалось к подобной трактовке жизни. "Орфей" Жана Кокто и "Скромное обаяние буржуазии" Луиса Бунюэля — удачные тому подтверждения. 
 Первый фильм, в данном случае, интересен не потому, что интерпретирует знаменитый миф, сохранив не только имена персонажей, но и сюжет, хотя и слегка "модернизированный"; не потому, что снял его знаменитый поэт, и даже не потому, что он — определенная веха своего времени. А главным образом потому, как интересно и в то же время абсолютно логично и закономерно реализует режиссер идею сна в своем творении.
 Удвоение персонажей, как дань вышеупомянутому "усовершенствованию" мифа,  приводит к новым сюжетным ходам, что, в свою очередь, значительно расширяет повествование, расставляя новые авторские акценты. И уже Смерть влюблена в Орфея, а ее слуга — в Эвридику.¹³ Кстати, эта самая Смерть приходит созерцать возлюбленного, именно когда он мирно спит.¹⁴
 Но интересным и столь же загадочным представляется то, что все последующие хитросплетения приключений героев (т. е. хождения в царство мертвых и обратно) происходят то ли на самом деле, то ли во сне. Во всяком случае, Орфей и Эвридика как ни в чем не бывало просыпаются в своем доме и… ничего не помнят, а зрителю, таким образом, дается возможность толковать события по собственному желанию. 
 Подстать "Орфею" Бунюэлевское "Скромное обаяние буржуазии", действие которого происходит как будто наяву, но поскольку повествование то и дело прерывается очередным пробуждением следующего из героев,¹⁵ зрителю трудно понять,  что из увиденного есть сон, а что — нет. Задача усложняется тем, что явно присутствующий момент пробуждения не переходит в столь же логичный момент засыпания, зато заканчивается опять-таки пробуждением. Нет также привычных для подобного случая особых приемов операторского искусства или монтажа. А кроме того, попытки идентификации происходящего как сон явно усугубляются реалистичной манерой повествования, хотя местами действие приобретает несколько абсурдный характер.¹⁶ 
 Но Бунюэль не был бы Бунюэлем, если бы ограничился лишь реалистичным приемом изображения сна своих героев. Однако он идет дальше и делает сон специальным включением, на сей раз четко введенным и очерченным, к тому же явно акцентируя на нем внимание. И здесь, как говорится, "совсем другое кино" — и город явно нереален, и само повествование значительно отличается от всего остального фильма. 

 Человеческая фантазия с легкостью не перестает приписывать уникальную способность видеть сны неодушевленным предметам, с упорством и надеждой вопрошая: "Что тебе снится, крейсер "Аврора"? Либо утверждая: "спят курганы темные", а "горные вершины спят во мгле ночной".
 Наверно потому, что сны — та сказочная страна, куда неумолимо стремится человек. Это именно тот мир, в котором, как и в выдуманном мире творчества, могут происходить самые невероятные вещи, где царствуют самые обостренные чувства, неожиданность и недосказанность составляют самую природу, а уж полеты и превращения встречаются на каждом шагу.  

 "А тем, кто ложится спать, спокойного сна, спокойная ночь".

Эпилог

Столько раз истолкованные, они вечно хранят тайну.
Знакомые с детства, они никому не известны заранее.
Сугубо индивидуальные, они присущи всем.
Их ждут, боятся, забывают.
Они — треть нашей жизни.