<<< вернуться к части 1


"Вот она — свобода…"

"Я — Никто. А ты — ты кто?
Может быть — тоже — Никто?
Тогда нас двое. Молчок!
Чего доброго — выдворят нас за порог.

Как уныло — быть кем-нибудь —
И — весь июнь напролет —
Лягушкой имя свое выкликать —
К восторгу местных болот".          
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 Эмили Дикинсон не следовала советам Хаггинсона. Всем, кроме одного… Поэтесса так и не проявила желания быть напечатанной. Тем не менее, семь ее стихотворений вышли еще при жизни, но вышли: а) анонимно, б) без гонорара и в) против ее желания. В письме к Хиггинсону Эмили писала: "Я улыбаюсь, когда вы советуете мне повременить с публикацией, — эта  мысль мне так чужда — как небосвод Плавнику рыбы — Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее — если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя Собака откажет мне в своем доверии — вот почему — мой  Босоногий  Ранг лучше". Мало того, отношение к публикации стихов у Дикинсон носило более чем принципиальный характер. Недаром она называла книгоиздание "аукционом человеческого ума", творчество для нее было высшим таинством, а разве за таинство можно брать деньги, а уж тем более зарабатывать им на жизнь, как шитьем сапог?⁹
 Эта максималистская позиция, тем не менее, не свидетельствовала ни о провинциальной скромности, ни о творческом перфекционизме поэтессы. Во всех стихах явно проглядывает и серьезное отношение к своему дару, и ясное осознание величия своего предназначения. Именно это ясное осознание, как ни парадоксально, и позволяло Дикинсон творить, не заботясь о дальнейшей судьбе своих произведений. Если стихам суждена слава — они обретут ее, несмотря ни на что, считала поэтесса, а если нет, то никакие многотомные издания здесь не помогут.¹⁰

 Это было далеко не последнее "чудачество" сумасбродной поэтессы из Амхерста. Мало того, что среда и окружение Дикинсон не баловали ее разнообразием, она пошла еще дальше в своем отходе от "мира" — обрекла себя на настоящее добровольное заточение в отцовском доме. Это удивляет еще больше, если учесть, что характер поэтессы был отнюдь не замкнутый. Напротив, многие, общаясь с ней, удивлялись, откуда у этой девушки, почти не покидавшей пределы своего маленького мирка, столько живости ума, иногда чрезмерной. "Я никогда не общался с кем-либо, кто бы так сильно поглощал мою нервную энергию. Не прикасаясь, она буквально выкачивала ее из меня, — писал Хиггинсон своей жене об Эмили. — Я был безусловно поражен столь чрезмерным напряжением и ненормальной жизнью. Возможно, со временем мне удалось бы преодолеть эту чрезмерность в общении, которая была навязана ее волей, а не моим желанием. Я был бы, конечно, рад низвести ее до уровня простой искренности и дружбы, но это было отнюдь не просто. Она была слишком загадочным для меня существом, чтобы разгадать ее за час разговора". 
 Именно это чрезмерное напряжение и интенсивность переживаний просто переполняют стихи Дикинсон, поднимают их до высоты настоящей поэзии, поднимают над теми нетворческими условиями, в которых выросла наша героиня. Недаром она постоянно сравнивает вдохновение с ударом молнии:

    "Нарастать до отказа как Гром
    И по-царски рухнуть с высот —
    Чтоб дрожала Земная тварь —
    Вот Поэзия в полную мощь
    И Любовь —
    С обеими накоротке —
    Но одну мы знаем в лицо.
    Испытай любую — сгоришь!
    Узревший Бога — умрет". 
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)¹¹

 Женщина с такой мощной чувственностью не могла не испытать чувства сильной любви. Любовной лирики у Дикинсон, как для женщины, мало, но практически вся она превосходна. Именно ей принадлежат знаменитые строки, ставшие афоризмом: "То — что Любовь — это все — / Вот все — что мы знаем о ней — / И довольно!…". Исследователи творчества поэтессы предполагают несколько адресатов любовных стихов, хотя точно их установить не представляется возможным.¹²
 Наиболее вероятным "претендентом" считают пастора Чарлза Уордсворта, с которым Дикинсон познакомилась в 1855 году в Филадельфии по пути в Вашингтон к своему отцу-конгрессмену. Впоследствии они долго переписывались, она называла его "самым дорогим земным другом". Говорят, что именно отъезд Уордсворта в Калифорнию в 1862 году привел Дикинсон к внутреннему кризису и где-то с этого момента началось знаменитое "белое затворничество" поэтессы.

    "Говорят "Время лечит" —
    Нет, ему неподвластно страдание
    Настоящая боль каменеет
    Так же, как Кости, с годами.

    Время — только проверка несчастия
    Если справилось с Горем —
    Значит, мы волновались напрасно —
    Значит, не было боли".                       
(Э. Дикинсон,  пер. Д. Даниловой)¹³

 Эмили и раньше редко выезжала из своего родного города — в основном ездила в Кембридж лечить стремительно ухудшающееся зрение. А с 1870 года вообще отказалась покидать пределы своего особняка. Она стала своеобразной местной достопримечательностью, горожане даже прозвали ее "Амхерстской монахиней". Дикинсон стала одеваться только в белые платья, все свободное время она посвящала стихам, переписке и уходу за садом. Круг ее общения сузился до считанных друзей и знакомых, но и с ними она разговаривала только через приоткрытую дверь.
 Это легко бы было объяснить умопомешательством, но ни в письмах, ни в стихах, ни в беседах Эмили не напоминает впавшую в маразм старую деву. Замуж она так и не вышла, хотя в конце 1870-х годов, судя по всему, пережила еще одно сильное чувство — к судье Отису Лорду, приятелю ее отца, впоследствии тоже видному политическому деятелю. Но обету "ухода от мира" Дикинсон не изменила больше никогда.

    "Душа изберет сама свое Общество —
    И замкнет Затвор.
    В ее божественное Содружество —
    Не войти с этих пор.

    Напрасно — будут ждать колесницы —
    У тесных ворот.
    Напрасно — на голых досках — колени
    Преклонит король.

    Порою она всей пространной нации —
    Одного предпочтет —
    И закроет — все клапаны внимания —
    Словно гранит". 
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 Чем же было заполнено существование "Амхерстской монахини"? Зачем такой "живой" и общительной женщине нужно было скрываться от людей? "Жизнь сама по себе так удивительна, что оставляет мало места для других занятий", писала Дикинсон, и в этой фразе, как мне кажется, и скрывается загадка ее добровольного заточения. Лишив себя части человеческих радостей, Эмили пыталась сосредоточиться на внутреннем мире, обострив до предела свое мироощущение. Поэтесса напряженно вглядывалась, а точнее — вслушивалась в жизнь. В нескольких стихах она открыто повторяла одну и ту же мысль — только "голодный" способен максимально ощутить вкус, только лишившись можно по-настоящему понять цену потерянного.

    "Я голодала — столько лет —
    Но Полдень приказал —
    Я робко подошла к столу —
    Дрожа взяла бокал.

    Обжег мне губы странный сок!
    Не раз на пир такой —
    В чужое заглянув окно —
    Я зарилась тайком.

    И что же? Здесь все дико мне —
    Привыкла горстку крошек
    Я вместе с птицами делить
    В столовой летних рощ.

    Я потерялась — я больна —
    С избытком не в ладу.
    Не приживется дикий терн
    В прекраснейшем саду!

    Как ненасытен за окном
    Отверженного взгляд!
    Войдешь — и Голод вдруг пропал —
    Ты ничему не рад".                                         
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)¹⁴

 Особое место в творчестве Дикинсон занимает природа. Здесь она опять-таки перекликается с философией бостонских "трансценденталистов". Эмерсон, в частности, считал, что Вселенская Душа, несмотря на свою трансцендентность, постоянно "перетекает" в природный мир, наполняя его красотой и содержанием.¹⁵ Именно в умении взглянуть на мир обновленным взглядом, взглядом, способным узреть в материальном мире проблески "духа", и заключается основная задача человека, особенно человека творческого. Именно поэтическое художественное восприятие, когда с природы сдувается пыль обыденности и она (по выражению Дикинсон) кажется наполненной "привидениями", помогает воспринимать мир одухотворенным, осмысленным и прекрасным ("Вскройте Жаворонка! Там Музыка скрыта… / Отомкните поток! Он насквозь неподделен…").¹⁶ Особым талантом поэта является способность увидеть "возвышенное в простом", увидеть "дух" в таких обыденных вещах, как трава, речка, вечерний закат.

    "Чтоб свято чтить обычные дни —
    Надо лишь помнить:
    От вас — от меня —
    Могут взять они — малость —
    Дар бытия.
    Чтоб жизнь наделить величьем —
    Надо лишь помнить —
    Что желудь здесь —
    Зародыш лесов
    В верховьях небес".    
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)¹⁷  

 Однако назвать Дикинсон "идиллической" поэтессой никак нельзя. Ее "уход" был единственным возможным в данных условиях бунтом против окружающей действительности. А что еще могла сделать провинциальная пуританская девушка XIX века с таким ярким талантом? Стать скучной и ограниченной "матерью и женой"? Шокировать окружающих своевольным поведением? И то, и другое ей было чуждо. Ее бунт был не только бунтом против мещанского окружения, но и против самой себя. Когда Дикинсон писала, что она "нерелигиозна", это нельзя понимать прямо. Имелось в виду, что ее не удовлетворял тот конформизм и респектабельность, которые приобрела, в прошлом "боевая", пуританская религия (одна из разновидностей кальвинизма). Тем не менее, ее стихи наполнены драматическими раздумьями о смерти, о Божьей милости, о несовершенстве этого мира, об одиночестве человеческой души — темами весьма характерными для пуританина, судьба которого предопределена заранее, а взаимоотношения с Богом сугубо индивидуальны.

    "Сознание, что сознает
    И Тьму и Свет равно,
    Когда-нибудь узнает Смерть,
    Но лишь оно одно

    Должно преодолеть разрыв
    Меж космосом идей
    И тем экспериментом — что
    Возложен на людей.

    Как соответствовать себе
    Оно во всем должно!
    И кто Творец его — узнать
    Вовеки не дано.

    Блуждать внутри себя самой
    Душа обречена
    С Поводырем — Бродячим Псом,
    И этот Пес — она".     
(Э. Дикинсон, пер. А. Гаврилова)

"Внимание пуритан к своему собственному духовному миру создало предпосылки для возникновения традиции ведения дневников преимущественно религиозного содержания. Состояние, нашедшее отражение в этих дневниках, можно охарактеризовать как "пассивное одиночество". Кальвинист действительно одинок в своем стремлении к спасению — никто не в состоянии помочь ему ни словом, ни делом. Сам он не может что-либо предпринять, так как его судьба от века предопределена Всевышним. Но если в земной жизни верующих объединяет община, личностные связи, то после смерти человек оказывается одинок. В то время как у католиков и православных связь живых с умершими подчеркивается путем молитв, поминовений, то кальвинисты (как и прочие протестанты) считают, что подобная практика не соответствует Писанию". (А. Гришин)

 Но и здесь Дикинсон берет на себя смелость размышлять и сомневаться:

    "Да разве Небо — это Врач?
    Твердят — что исцелит —
    Но снадобье посмертное —
    Сомнительный рецепт.
    Да разве Небо — Казначей
    Твердят — что мы в долгу —
    Но быть партнером в сделке —
    Простите — не могу".
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)

 Кому могла бы читать такие стихи Эмили Дикинсон? Где бы могла их публиковать, не рискуя навлечь гнев своих земляков?
 Марта, кузина Дикинсон, вспоминала такой эпизод. Однажды, когда она с Эмили зашла в ее спальню на втором этаже, поэтесса сделала символический жест рукой, словно запирая за собой дверь ключом и произнесла: "Мэтти: вот она, свобода". Парадоксально, но Дикинсон могла быть свободной только заперев себя от мира, укрывшись в мире своего воображения, которое — "лучший дом", не будучи никому обязанной, надежно защитив свой дар от пересудов людей.¹⁸

    "Я не видела Вересковых полян —
    Я на море не была —
    Но знаю — как Вереск цветет —
    Как волна прибоя бела.

    Я не гостила на небе —
    С Богом я не вела бесед —
    Но знаю — есть такая Страна —
    Словно выдан в кассе билет".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 Билет в эту Страну Дикинсон получила 15 мая 1886 года. В предсмертной записке она написала коротко: "Маленькие кузины. Отозвана назад".

    "Наш Мир — не завершенье —
    Там — дальше — новый Круг
    Невидимый — как Музыка —
    Вещественный — как звук.

    Он манит и морочит —
    И должен — под конец —
    Сквозь кольцо Загадки
    Пройти любой мудрец…"
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 После смерти Эмили Лавиния нашла в комнате своей старшей сестры сшитые вручную тетрадки со стихами, о которых не знал никто. В общей сложности Эмили Дикинсон написала за всю свою жизнь около 2000 стихотворений! Лавиния убедила Хиггинсона издать часть из них, и с этого момента слава "Амхерстской монахини" стала расти, как снежный ком. Правда сама поэтесса, извините, великий американский поэт — Эмили Дикинсон — уже не узнала о столь высокой оценке своего творчества. Впрочем, ей это было не нужно — она ЗНАЛА это всегда.

    "Коль к смерти я не смогла прийти,
    Та любезно явилась в карете,
    И вот мы с нею уже в пути,
    И с нами — бессмертье…"        
(Э. Дикинсон, пер. Я. Пробштейна)

И еще.

    "Если меня не застанет
    Мой красногрудый гость —
    Насыпьте на подоконник
    Поминальных крошек горсть.

    Если я не скажу спасибо —
    Из глубокой темноты —
    Знайте — что силюсь вымолвить
    Губами гранитной плиты".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

Сергей Курий

См. также:

Пропуск в Истинный Мир

Поэты и власть (о чем умалчивают современные критики)  

О графе Хвостове замолвите слово...