Однако и у орудий труда есть своя темная сторона… Они выполняют функцию ослабления живой связи человека с природой, они находятся между человеком и природой. Персональный компьютер как орудие, вне которого уже немыслим никакой современный труд, не только выполняет эту функцию ослабления, но и более того: выполняет функцию порождения виртуальных миров. Что тоже отделяет человека от природы. Интересен тот факт, что если орудия старого поколения задолго до НТР еще являлись инертной вещью, при помощи которой человек действует лишь формально, то машины нового поколения представляют собой уже самостоятельные орудия. Самостоятельные до такой степени, что становится неясным, кто кому служит: машина человеку или человек машине. Одно ясно — это отмечал еще Гегель — с помощью машины человек обманывает природу, заставляя ее работать на себя. Но все тайное становится явным. Обман не заставляет себя долго ждать и мстит самому обманщику: вместе с техническим прогрессом человечество имеет массу проблем экологического и гуманитарного порядка. И вот что еще важно: чем больше человек покоряет природу, тем ничтожнее и слабее становится он сам. Особенно когда остается наедине с природой.

 Но жизнь продолжается. Решая одни проблемы, мы создаем другие, чтобы вновь пытаться их решить. В свою очередь… Замкнутый круг, господа… Эстетик, персонаж книги Серена Кьеркегора, подергивает плечами и говорит: "…разумеется, а как же иначе; тут, в конечном счете, ничего не остается, как только работать".⁴ Но тогда какой смысл заключается в том, чтобы человек, который предназначен господствовать над миром — с точки зрения европейской антропоцентрической цивилизации — посредством трудовой деятельности и орудий труда, сам становится рабом и труда, и машин?! Сейчас этот парадокс особенно наблюдается. Какой смысл в человеке, который должен надрываться, трудясь ради хлеба насущного?! Каков смысл в том, что современный человек работу поставил во главу угла?! Работа как современное божество?! Работа, работа и еще раз работа?! Работа делает свободным?! Работать для того, чтобы жить, или жить для того, чтобы работать?! Чтобы обеспечить себя скудными средствами к существованию и затем, улучшая их, продолжать в том же ритме, чтобы, наконец, умереть — умереть незадолго до приобретения достаточных средств к существованию?!

 Работаю, следовательно — существую… Похоже, это наиважнейшая формула нашего времени… А трудящийся — его герой.

 Серена Кьеркегора мы упомянули неспроста. В лице своего философского персонажа — этика — автор утверждает труд как долг человека. Труд является не просто бременем, но несет этическую нагрузку. Продолжая линию Гегеля, Кьеркегор рассматривает труд как доказательство совершенства человека по сравнению с животными и растениями, которые не должны и не могут трудиться. Однако вызывает сомнение утверждение о том, что труд не является тягостным принуждением. "Чем ниже жизнь человека, тем меньше необходимость трудиться; чем она выше, тем больше эта необходимость ощущается". Труд есть не иначе как манифестация свободы. Слушая весь этот пафос, этик снова подергивает плечами и говорит: "…разумеется, а как же иначе…".
 И действительно, благодаря труду человек освобождается. Благодаря труду он становится господином природы. Да, но освобождается и от всего лучшего в себе, каждодневно растворяясь в труде, будь это в офисе, на заводе, на рынке или в кабинете министра. Да, он становится господином природы, но перестает быть господином самого себя. Труд чтобы выжить, отнюдь не облагораживает человека, так как сама борьба за выживание уже есть черта мира животного.
 У некоторых читателей произведения Кьеркегора может возникнуть даже злость на автора, когда видишь строки, вроде следующих: вид трудящегося человека "прекраснее, чем вид цветущих в поле лилий". Ой ли, господин автор, может подумать некий читатель, либо не приходилось Вам самим работать до изнеможения, либо Вы не видели реально этот "прекрасный вид" уставшего, мрачного, возвращающегося домой человека, ненавидящего своего начальника, или недовольного своими подчиненными, или зарплатой, или, наконец, еще чем угодно, но вечно чем-то да недовольного.
 Забота о хлебе насущном образовывает  и облагораживает человека (sic), пишет Кьеркегор; она не оставляет ему возможности заблуждаться относительно самого себя. Да, с этим трудно не согласиться, ибо работа в поте лица вообще не дает ему никакой возможности для чего-либо, кроме самой этой работы.
 Что можно увидеть высокого, как этого хочет датчанин, в трудовой деятельности, которая мотивирована и имеет своей целью только одно — выживание, тупое биологическое существование. А тот, кто борется только за свое существование и сохранение, есть "последний человек" в терминологии Ницше. "До сих пор вы только стремились сохранить себя". А необходимо — преодолеть. "Человек есть то, что должно превзойти". Иначе в тупом каждодневном труде, особенно когда он не приносит радости духовной, даже при высокой заработной плате человек окончательно утратит себя, оставаясь в рамках борьбы за свое выживание, что роднит его с животным, несмотря на все его сознание, или остатки такового. После нелегкого труда едва ли кто-то захочет или сможет думать о Вселенной. Поздно вечером, после тяжелого рабочего дня вряд ли кто сможет и захочет смотреть "Сталкер" Тарковского. Достаточно будет какого-нибудь — даже и не важно какого! — очередного сериала. А лучше — шоу. И забыться… Вот она — Свобода. Работа сделает Вас свободными!
 Бороться только за то, чтобы иметь возможность есть хлеб, добытый в поте лица своего, — действительно жалкое и убогое дело. Но человек не желает с этим мириться. Кто не хочет унижать себя, хочет видеть в труде нечто иное, что имело бы "более благородное наименование", как радость человека, как его достоинство. Понимаемый и осуществляемый таким образом труд, имеет для личности еще одно, более глубокое, значение: он составляет призвание человека, исполнение которого дает удовлетворение и благодаря которому человек обретает подлинное отношение к своим ближним. Но труд, кажется, утратил такое значение. Остались лишь слова, к которым будут и по сей день прибегать апологеты труда-во-чтобы-то-ни-стало. Как ранее, например, особенно отличился Золя. Но о нем чуть позже.

 Лично нас знакомство с мыслями Кьеркегора прямо таки выбило из колеи. И в какой-то мере заслуга автора как раз в том и заключается, что его мысли порождают мысли собственные. Не важно то, что с ним не соглашаешься. С ним трудно согласиться. Важно то, что начинаешь думать!
 Кьеркегор еще, однако, полностью укладывался в рамки мысли христианской, хотя и выступал против церковной иерархии и бюрократии, но не осмелился (или, точнее, не видел в этом необходимости) выйти за пределы христианства. Отсюда, как нам кажется, истоки его размышлений о труде. Мы имеем в виду протестантизм с его "облагораживанием" мирской жизни.
 И еще примечателен один факт из биографии датского мыслителя: унаследованные от отца деньги давали ему возможность существования в качестве частного лица, живущего на проценты с капитала. Так значит, труд не является тягостным принуждением?… А вид трудящегося человека "прекраснее, чем вид цветущих в поле лилий"?… Трудно предположить, чтобы Кьеркегор, живший на унаследованное состояние, не понимал обусловленной этим фактом исключительности своего существования. "Тебе, конечно, не нужно жаловаться, так как тебе не нужно работать ради средств к своему существованию…".

"То, что существуют издатели, что существуют люди, вся жизнь которых, по существу, выражает тот факт, что книги являются товаром, а автор — продавцом, есть нечто совершенно безнравственное. Поскольку в духовные отношения (такие, как быть автором) вмешивается денежный фактор, состоящий в том, что автор… получает гонорар и т. д., постольку тот, кто конституирует духовные отношения, должен сам существенным образом конституировать и денежные отношения, должен сам брать на себя и денежные вопросы; и хотя он это делает ни в коем случае не ради вероятных больших денежных выгод... все же тем самым в этом присутствует нечто постыдное. Если же денежные отношения конституируются таким образом, что они являются источником дохода совершенно другого человека, то эта ситуация легко порождает наглость…5 Наглость заключается в том, чтобы абсолютно всю духовную продукцию совершенно безоговорочно рассматривать как товар. Таким образом, посредством денег публика вновь получает власть над издателем, издатель посредством денежных отношений — над автором…".  Кьеркегор все-таки установил связь между духом и капиталом, что выразилось в замечательном предложении: "В том, что я стал писателем, виноваты главным образом моя меланхолия и мои деньги".

 Ницше был полной ему противоположностью. И как в отношении христианства, так и в отношении к труду. То, что заявлял последний, могло звучать как кощунство. И не только для того времени, но, скорее, и для дня сегодняшнего. Особенно, скажем, для среднеаттестического американца, где человек не трудящийся и не гоняющийся за американской мечтой есть чуть ли не враг общества. По крайней мере, такового не понимают, если он не приведет веских аргументов в свою защиту. Иначе его не спасет никакая политкорректность.
 Что же такого страшного сообщает людям Ницше?! Трудовая деятельность есть противоположность благоговению и созерцательности, и даже разрушение таковых. В мыслях Ницше о месте труда в жизни человека труд уже не представляет собой мироформирующей силы человека, а понимается лишь как суета и бремя. Но если характеристикой труда является лишь тяжесть и он не имеет иной цели кроме как выживание, то человек естественно стремится избегать его, глядя в сторону области удовольствия. Но так как человек все же не может не работать, то все его свободное оставшееся время отдается удовольствию. И последнее воспринимается как вознаграждение за непосильный труд. Вместе с НТР и трудоголизмом в ХХ веке мы продвинулись и на поприще индустрии развлечений.
 В удовольствиях, подчас довольно примитивных, человек труда настроен на отдых. Но этот отдых есть забвение, как и сон. Он не развивает человека. Скорее, наоборот. Вообще по Ницше суетность труда и поиск удовольствия — суть две стороны одного и того же положения вещей. И тому, и другому противостоит созерцание, которое Ницше и защищает.⁶
 В какой-то степени Ницше идет вслед за Паскалем, который один из первых заговорил о труде так откровенно и так приниженно, уравняв его с пустой суетой, считая, что труд отвлекает человека от мыслей, скрывает его подлинное существование.
 Однако, если проникнуть умозрительно в глубь веков и напрячь память, то можно вспомнить, что проклятие труду провозгласили отнюдь не философы, которые работе в поте лица предпочли жизнь теоретическую, созерцательную, как Ницше, Паскаль, Гоббс и многие другие… Сам труд как проклятие был провозглашен еще христианским богом, о чем повествует нам книга Бытия.⁷
 "Лучше делать что-нибудь, чем ничего не делать" — это возникло уже намного позже. Апология труда сформировалась окончательно в протестантизме, когда труд был представлен как дело Божие, наполняющее жизнь смыслом.⁸ Как и дух капитализма (напрямую связанный с трудом), как считают многие исследователи. Именно труд становится отныне истоком существования человека, всех его земных благ. Но уже скоро вырождается в голую погоню за звонкой монетой. Понятия труда и тягости расходятся в буржуазном обществе.
 В дохристианской Древней Греции иначе относились к труду.⁹ Это был удел рабов, а не свободного человека. Представьте себе на миг Сократа, каждый день отправляющего в офис или на стройплощадку. Лишь Новое время может позволить, или, точнее, вынуждает совмещать эти, казалось бы, несовместимые вещи в одном человеке: труд и созерцание. Что ж, еще одно раздвоение, еще один элемент шизоидной культуры наших дней.
 И чтобы как-то убежать, обмануть, завуалировать данное положение вещей, ведется пропаганда труда и самоотдачи. Как методами прежнего отечественного режима, так и буржуазными методами Капитала и Успеха. У нас сажали за тунеядство, там — а теперь и в пространстве нашей культуры —потеря работы есть жизненный крах.
 "Лучше делать что-нибудь, чем ничего не делать" — этот принцип оказывается капканом, в котором гибнет всякий вкус жизни, всякая созерцательность и размышление. Жизнь в трудах и днях проносится так стремительно, что о самой жизни и подумать некогда. Сама жизнь уже давно подчинена охоте за прибылью, в которой растрачиваются ум и силы. Добродетелью становится умение сколотить капитал.

"Лишь редкие часы отведены дозволенной честности, но к этому времени уже устают и хотят не только "расслабиться", но и растянуться вдосталь и самым пошлым образом. Под стать этой склонности пишут нынче и письма (sic электронные письма! — А.Г.); их стиль и дух всегда будут "знамением времени". Если еще находят удовольствие в обществе и искусствах, то это схоже с удовольствием, которое надумывают себе заработавшиеся рабы. О, уж эта невзыскательность "радости" у наших образованных и необразованных! Работа все больше и больше перетягивает на свою сторону всю чистую совесть: склонность к радости называется уже "потребностью в отдыхе" и начинает стыдиться самой себя. "Мы в долгу перед нашим здоровьем" — так говорят в случае, если оказываются застигнутыми на каком-нибудь пикнике". (Ф. Ницше)

 Склонность к созерцанию коренится, прежде всего, в античном этосе, где она считалась делом достойным и благородным. Христианский этос также предполагал несуетность и приоритет молитвы ("умного делания") перед всяким мирским делом. Современность с ее трудоголизмом разрушила гармонию и медлительную созерцательность жизни. Выходные дни стали временем скуки, вакуумом, которым не замедлила воспользоваться индустрия развлечений, чтобы окончательно добить человека.

"Среди тех, например, которые нынче в Германии живут в стороне от религии, я встречаю людей самых разнообразных сортов, но, прежде всего, множество таких, у которых трудолюбие из поколения в поколение уничтожило религиозные инстинкты, — так, что они уже совершенно не знают, на что нужны религии, и только с каким-то тупым удивлением регистрируют их наличность в мире. Они и так уже чувствуют себя изрядно обремененными и собственными делами, и собственными удовольствиями, не говоря уже об "отечестве" и газетах…". (Ф. Ницше)

 Труд утратил характер проклятия и даже приобрел характер добродетели, статус спасения и экономической свободы с того момента, как буржуазно-христианский мир стал трудиться, чтобы "не отчаяться". Стал трудиться, чтобы заполнить свою бездуховность. Или наоборот — утратил духовность от чрезмерного трудового напряжения.¹⁰
 Но всегда находятся люди, которые будут этот труд (который, возможно, сами ненавидят и легко предпочли бы ему другую деятельность, но пока не имеют такой возможности) защищать. А Капиталу это только на руку.

Классическим апологетом труда в 90-е годы XIX века часто представляют Эмиля Золя. Посмотрим, как он обращался к широким массам в своей речи: "У меня была только одна вера, одна сила: труд. Меня поддерживал только тот гигантский труд, который я сам себе предписал… Труд, о котором я вам говорю, это регулярный труд, некий урок, обязанность, которую я на себя возложил, чтобы в своей работе ежедневно, хотя бы даже и на один шаг, продвигаться вперед… Труд! Помните, господа, что он составляет единственный закон мира (sic). У жизни нет никакой другой цели, никакого иного основания существования, мы все появляемся только для того, чтобы принять свое участие в труде и затем исчезнуть".  Только немногие заметили ложный пафос и скрытый нигилизм, если не цинизм, характерный для этой оценки труда.11 Вспомним того же Кьеркегора: за несколько месяцев до своей смерти он снял в банке последнюю часть своего состояния…

 Возвысившийся в XIX веке до самоцели, труд ни в коей мере, конечно, не характеризует только индустриальное общество буржуазной Америки или Европы. Еще в большей степени он характеризует общества тоталитарных государств, которые провозглашали труд (соцсоревнования, пятилетки в СССР, "Сила через радость" в Германии 30-х гг., "Американская мечта" и т. п.) великой целью. В действительности же, целью для подобных государств может быть только воля к власти над умами посредством этого труда.

 Сейчас не менее, если не более, апологетов труда. Не просто появилось в ХХ веке понятие трудоголизм. Трудоголик уже не просто человек, который отдается своему делу. Это уже зависимость. И не думается, что здоровая по духу. А, по сути, эта зависимость, осознанная или нет, как раз часто и подтверждает отсутствие духа. И уж "лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа" (Экк. 4:6).

 Как часто трудоголизм — это констатация отсутствия внутреннего мира человека.

Артур Грелль