Журнал для интеллектуальной элиты общества  
 
 

Архив статей

 2007 / №01

11.01.2007 Фантасмагория реальности (сказки Э.Т.А. Гофмана) <часть 1>
/С. Курий/ "Время Z" №1/2007

ВНИМАНИЕ!
Отредактированную и обновлённую версию книги С. Курия "КУЛЬТОВЫЕ СКАЗКИ" читайте на новом сайте -
ЗДЕСЬ >>>

 "Должен тебе сказать, благосклонный читатель, что мне …уже не раз
удавалось уловить и облечь в чеканную форму сказочные образы…
Вот откуда у меня берется смелость и в дальнейшем сделать достоянием
гласности столь приятное мне общение со всякого рода фантастическими
фигурами и непостижимыми уму существами и даже пригласить самых
серьезных людей присоединиться к их причудливо-пестрому обществу.
Но мне думается, ты не примешь эту смелость за дерзость и сочтешь
вполне простительным с моей стороны стремление выманить тебя из
узкого круга повседневных будней и совсем особым образом позабавить,
заведя в чужую тебе область, которая в конце концов тесно сплетается
с тем царством, где дух человеческий по своей воле
властвует над реальной жизнью и бытием".
(Э.Т.А. Гофман)

 Хотя бы раз в году, точнее — в конце года, об Эрнсте Теодоре Амадее Гофмане, так или иначе, вспоминают все. Трудно представить себе Новогодние и Рождественские праздники без самых разнообразных постановок "Щелкунчика" — от классического балета до шоу на льду.
 Этот факт одновременно и радует, и огорчает, ибо значение Гофмана далеко не исчерпывается написанием знаменитой сказки про кукольного уродца. Его влияние на литературу поистине огромно. "Пиковая дама" Пушкина, "Петербургские повести" и "Нос" Гоголя, "Двойник" Достоевского, "Дьяволиада" и "Мастер и Маргарита" Булгакова — за всеми этими произведениями незримо витает тень великого немецкого писателя. Литературный кружок, образованный М. Зощенко, Л. Лунцем, В. Кавериным и др., носил название "Серапионовы братья", как и сборник рассказов Гофмана. В любви к Гофману признается и Глеб Самойлов — автор множества ироничных песен-страшилок группы АГАТА КРИСТИ.
 Поэтому прежде, чем перейти непосредственно к культовому "Щелкунчику", нам придется рассказать еще много интересного…


Юридические страдания капельмейстера Гофмана

"Тот, кто лелеял небесную мечту, навек обречен мучиться земной мукой".
(Э.Т.А. Гофман "В церкви иезуитов в Г.")

 Любовь российских писателей к Гофману здесь конечно ни при чем, но его родина сегодня входит в состав Российской федерации. Это Калининград, бывший Кенигсберг, где 24 января 1776 года и появился на свет мальчуган с характерным для немцев тройным именем Эрнст Теодор Вильгельм. Я ничего не путаю - третье имя было именно Вильгельм, но наш герой с детства так прикипел к музыке, что уже в зрелом возрасте сменил его на Амадей, в честь сами-знаете-кого.
 Основная жизненная трагедия Гофмана совершенно не нова для творческой личности. Это был вечный конфликт между желанием и возможностью, миром мечты и пошлостью реальности, между тем, что должно быть и тем, что есть. На могиле Гофмана написано: "Он был одинаково хорош как юрист, как литератор, как музыкант, как живописец". Всё написанное — правда. И тем не менее, через несколько дней после похорон его имущество идет с молотка для рассчета по долгам с кредиторами.
 Даже посмертная слава пришла к Гофману не так, как дОлжно. С раннего детства и до самой смерти наш герой считал своим настоящим призванием только музыку. Она была для него всем — Богом, чудом, любовью, самым романтичным из всех искусств…

 "— …Есть один лишь ангел света, способный осилить демона зла. Это светлый ангел — дух музыки, который часто и победоносно вздымался из души моей, при звуках его мощного голоса немеют все земные печали.
 — Я всегда, — заговорила советница,— я всегда полагала, что музыка действует на вас слишком сильно, более того — почти пагубно, ибо во время исполнения какого-нибудь замечательного творения казалось, что все ваше существо пронизано музыкой, искажались даже и черты вашего лица. Вы бледнели, вы были не в силах вымолвить ни слова, вы только вздыхали и проливали слезы и нападали затем, вооружаясь горчайшей издевкой, глубоко уязвляющей иронией, на каждого, кто хотел сказать хоть слово о творении мастера…"
(Э.Т.А.Гофман "Житейские воззрения кота Мурра")

 "С тех пор, как я пишу музыку, мне удается забывать все свои заботы, весь мир. Потому что тот мир, который возникает из тысячи звуков в моей комнате, под моими пальцами, несовместим ни с чем, что находится за его пределами".
(Э.Т.А.Гофман)


 В 12 лет Гофман уже играл на органе, скрипке, арфе и гитаре. Он же стал автором первой романтической оперы "Ундина". Даже первое литературное произведение Гофмана "Кавалер Глюк" было о музыке и музыканте. И вот этому человеку, будто созданному для мира искусства, пришлось почти всю свою жизнь проработать юристом, а в памяти потомков остаться прежде всего писателем, на произведениях которого "делали карьеру" уже другие композиторы.1
 Свою работу юриста Гофман откровенно ненавидел, сравнивал со скалой Прометея, называл "государственным стойлом", хотя это не мешало ему быть ответственным и добросовестным чиновником. Все экзамены по повышению квалификации он сдавал на отлично, да и претензий к его работе ни у кого, судя по всему, не было. Однако и карьера юриста складывалась у Гофмана не совсем удачно, виной чему был его порывистый и саркастичный характер. То он влюбится в своих учениц (Гофман подрабатывал музыкальным репетиторством),2 то нарисует карикатуры на уважаемых людей, то вообще изобразит начальника полиции Кампца в крайне неприглядном образе советника Кнаррпанти в своей повести "Повелитель блох".

 "В ответ на указание, что  преступник может быть установлен лишь в том случае, если установлен самый факт преступления, Кнаррпанти высказал мнение, что важно прежде всего найти злодея, а совершенное злодеяние уже само собой обнаружится.3
 …Место дневника, на которое мудрый тайный надворный советник Кнаррпанти обратил внимание  депутата совета, гласило: "Сегодня я был, к сожалению, в убийственном настроении". Слова "в убийственном" были трижды подчеркнуты, и Кнаррпанти полагал, что речь здесь идет о человеке с преступными намерениями, который сожалеет, что сегодня ему не удалось совершить убийство.
 ….Думание, полагал  Кнаррпанти, уже само по себе, как таковое,  есть опасная операция, а думание опасных людей тем более опасно".
(Э.Т.А. Гофман "Повелитель блох")


 Подобная насмешка не сошла Гофману с рук. Против него возбудили судебное дело об оскорблении должностного лица. Только состояние здоровья (Гофман к тому времени был уже почти полностью парализован) не позволило привлечь писателя к суду. Повесть "Повелитель блох" вышла сильно искалеченной цензурой и полностью была издана лишь в 1908 году…

 Неуживчивость Гофмана приводила к тому, что его постоянно переводили — то в Познань, то в Плоцк, то в Варшаву… Не стоит забывать, что в то время значительная часть Польши принадлежала Пруссии. Женой Гофмана, кстати, тоже стала полька — Михалина Тшцинськая (писатель ласково называл ее "Мишкой"). Михалина оказалась замечательной женой, которая стойко переносила все тяготы жизни с беспокойным мужем — поддерживала его в трудный час, обеспечивала уют, прощала все его измены и запои, а также постоянное безденежье.
 Но все-таки самые большие потрясения чете Гофманов принесла разразившаяся война с Наполеоном, которого наш герой стал впоследствии воспринимать чуть ли не как личного врага.4 Когда французские войска вступили в Варшаву, Гофман тут же потерял работу, его дочь умерла, а больную жену пришлось отправить к ее родителям. Для нашего героя наступает время лишений и скитаний. Он перебирается в Берлин и пытается заниматься музыкой, но безуспешно. Гофман перебивается, рисуя и продавая карикатуры на Наполеона. И главное — ему постоянно помогает деньгами второй "ангел-хранитель" — его друг по Кенигсбергскому университету, а ныне барон Теодор Готлиб фон Гиппель.
 Наконец, мечты Гофмана вроде бы начинают сбываться — он устраивается капельмейстером в небольшой театр городка Бамберг. Работа в провинциальном театре особых денег не приносила, но наш герой по-своему счастлив — он занялся желанным искусством. В театре Гофман "и щвец, и жнец" — композитор, постановщик, декоратор, дирижер, автор либретто… Во время гастролей театральной труппы в Дрездене он попадает в самый разгар боев с уже отступающим Наполеоном, и даже издали видит самого ненавистного императора.5 Правда, театральная жизнь Гофмана продлилась недолго. После того, как руководить театром стали люди, по его словам, ничего не понимающие в искусстве, работать стало невозможно.
 На помощь опять пришел друг Гиппель. При его непосредственном участии Гофмана устроился на должность советника Берлинского апелляционного суда. Появились средства на жизнь, но о карьере музыканта пришлось забыть.6 Зато, совершенно неожиданно для Гофмана, он начинает обретать известность как писатель.

 Нельзя сказать, что Гофман стал писателем совсем случайно. Как любая разносторонняя личность, он с юности писал стихи и рассказы, но никогда не воспринимал их основным своим жизненным предназначением.

 "Вскоре должно случиться что-то великое — из хаоса должно выйти какое-то произведение искусства. Будет ли это книга, опера или картина — quod diis placebit ("что будет богам угодно"). Как ты думаешь, не должен ли я еще раз спросить как-нибудь Великого Канцлера, не создан ли я художником или музыкантом?.."
(из письма Э.Т.А. Гофмана Т.Г. Гиппелю, февраль 1804)


 Однако первыми напечатанными трудами стали не сказки, а критические статьи о музыке. Они публиковались в лейпцигской "Всеобщей музыкальной газете", где редактором был хороший знакомый Гофмана — Иоганн Фридрих Рохлиц.
 В 1809 году в газете печатают новеллу Гофмана "Кавалер Глюк". И хотя начинал он её писать, как своеобразное критическое эссе, в результате вышло полноценное литературное произведение, где среди размышлений о музыке появляется характерный для Гофмана таинственный двоящийся сюжет. Постепенно писательство увлекает Гофмана по-настоящему. В 1813–14 гг., когда окрестности Дрездена содрогались от снарядов, наш герой, вместо того, чтобы описывать творящуюся рядом с ним историю, увлеченно пишет сказку "Золотой горшок".7
 Вообще поражает потрясающая работоспособность Гофмана. Ни для кого не секрет, что писатель был страстным любителем "штудировать вина" в самых разных забегаловках.8 Изрядно набравшись вечерком после работы, Гофман приходил домой и, мучаясь бессонницей, начинал писать. Говорят, что когда жуткие фантазии начинали выходить из-под контроля, он будил жену и продолжал писать уже в ее присутствии.9 Наутро Гофман уже сидел на своем рабочем месте и прилежно занимался постылыми юридическими обязанностями. Нездоровый образ жизни, видимо, и свел писателя в могилу. У него развилась болезнь спинного мозга, и последние дни своей жизни он провел полностью парализованным, созерцая мир лишь в открытое окно. Умирающему Гофману было всего 46 лет.

 "— …Я напоминаю себе старого сумасшедшего живописца, что целыми днями сидел перед вставленным в раму загрунтованным полотном и всем приходившим к нему восхвалял многообразные красоты роскошной, великолепной картины, только что им законченной. Я должен отказаться от той действенной творческой жизни, источник которой во мне самом, она же, воплощаясь в новые формы, роднится со всем миром. Мой дух должен скрыться в свою келью… вот это окно — утешение для меня: здесь мне снова явилась жизнь во всей своей пестроте, и я чувствую, как мне близка ее никогда не прекращающаяся суетня. Подойди, брат, выгляни в окно!".
(Э.Т.А. Гофман "Угловое окно")



Двойное дно сказок Гофмана

"Он, может быть, первый изобразил двойников, ужас этой ситуации —
до Эдгара По. Тот отверг влияние на него Гофмана, сказав, что не из
немецкой романтики, а из собственной души рождается тот ужас,
который он видит... Может быть, разница между ними именно в том,
что Эдгар По трезв, а Гофман пьян. Гофман разноцветен,
калейдоскопичен, Эдгар в двух-трех красках, в одной рамке".
(Ю. Олеша)

 В литературном мире Гофмана принято относить к романтикам. Думаю, сам бы Гофман с подобной классификацией спорить не стал, хотя среди представителей классического романтизма он смотрится во многом белой вороной. Ранние романтики вроде Тика, Новалиса, Вакенродера слишком уж далеки были… не только от народа… но и от окружающей жизни вообще. Конфликт между высокими устремлениями духа и пошлой прозой бытия они решали путем изоляции от этого бытия, путем побега на такие горние высоты своих грез и мечтаний, что мало найдется современных читателей, которые бы откровенно не скучали над страницами сокровеннейших таинств души.10
 Гофман умудрялся устоять на тонкой грани романтизма и реализма (потом по этой грани целый ряд классиков пропашет настоящую борозду). Безусловно, ему были не чужды высокие устремления романтиков, их мысли о творческой свободе, о неприкаянности творца в этом мире. Но Гофман не хотел сидеть как в одиночной камере своего рефлексирующего "я", так и в серой клетке обыденности. Он говорил: "Писатели должны не уединяться, а, наоборот, жить среди людей, наблюдать жизнь во всех проявлениях".11 В своих сказках Гофман сталкивал самую что ни на есть узнаваемую реальность с самой что ни на есть невероятной фантазией. В результате сказка становилась жизнью, а жизнь становилась сказкой. Мир Гофмана - это красочный карнавал, где за маской скрывается маска, где продавщица яблок может оказаться ведьмой, архивариус Линдгорст — могущественным Саламандром, правителем Атлантиды ("Золотой горшок"), канонисса из приюта благородных девиц — феей ("Крошка Цахес…"), Перегринус Тик — королем Секакисом, а его друг Пепуш — чертополохом Цехеритом ("Повелитель блох"). Почти у всех персонажей есть двойное дно, они существуют как бы в двух мирах одновременно. Возможность такого существования автор знал не понаслышке...
 На маскараде Гофмана порой невозможно понять, где кончается игра и начинается жизнь. Встретившийся незнакомец может выйти в старинном камзоле и произнести: "Я — кавалер Глюк", и пусть уже читатель сам ломает голову: кто это — сумасшедший, играющий роль великого композитора, или сам композитор, явившийся из прошлого. Да и видение Ансельма в кустах бузины золотых змеек, вполне можно списать на потребляемый им "пользительный табак" (надо полагать, — опий, весьма обыденный в то время).
 Каковыми бы причудливыми не казались сказки Гофмана, они неразрывно связаны с окружающей нас действительностью. Вот крошка Цахес — подлый и злобный урод. Но у окружающих он вызывает лишь восхищение, ибо обладает чудесным даром, "в силу коего все замечательное, что в его присутствии кто-либо другой помыслит, скажет или сделает, будет приписано ему, да и он в обществе красивых, рассудительных и умных людей будет признан красивым, рассудительным и умным". Такая ли уж это сказка? И такое ли уж чудо, что мысли людей, которые Перегринус читает с помощью волшебного стекла, расходятся с их словами.

 "Можно, сказать только одно, что многие изречения с относящимися к ним мыслями сделались стереотипными. Так, например, фразе: "Не откажите мне в вашем совете" — соответствовала мысль: "Он  достаточно глуп, думая, что мне действительно нужен его совет в деле, которое мною уже решено, но это льстит ему!"; "Я совершенно полагаюсь на вас!" — "Я давно знаю, что ты прохвост" и т. д. Наконец, нужно еще заметить, что многие при его микроскопических наблюдениях повергали Перегринуса в немалое затруднение. То были, например, молодые люди, которые от всего приходили в величайший энтузиазм и разливались кипучим потоком самого пышного красноречия. Среди них красивее и мудренее всего выражались молодые поэты, преисполненные фантазии и гениальности и обожаемые преимущественно дамами. В одном ряду с ними стояли женщины-писательницы, которые, как говорится, хозяйничали, будто у себя дома, в самых что ни на есть глубинах бытия, во всех тончайших философских проблемах и отношениях социальной жизни… его поразило и то, что открылось ему в мозгу у этих людей. Он увидел и у них странное переплетение жилок и нервов, но тут же заметил, что как раз при самых красноречивых разглагольствованиях их об искусстве, науке, вообще о высших вопросах жизни, эти нервные нити не только не проникали в глубь мозга, но, напротив, развивались в обратном направлении, так что не могло быть и речи о ясном распознании их мыслей".
(Э.Т.А.Гофман "Повелитель блох")


 Что до пресловутого неразрешимого конфликта между духом и материей, то Гофман чаще всего справляется с ним, как и большинство людей, с помощью иронии. Писатель говорил, что "величайший трагизм должен явиться посредством особого рода шутки".

 "В этих вот кругах и кружится Крейслер, и очень может быть, что нередко, устав от пляски святого Витта, он принужден бывает, единоборствуя с темной и непостижимой силой, которая начертала эти круги, устав от них больше, чем это может вытерпеть его — без того уже расстроенный желудок, — устремиться на вольный воздух! И глубокая боль, которую причиняет ему этот страстный порыв, опять-таки непременно должна преобразиться в ту иронию, которую вы, уважаемая, так горько упрекаете, не обращая внимания на то, что ведь эта крепкая родительница произвела на свет сына, который вступил в жизнь как король-властелин. Говоря о короле-властелине, я имею в виду юмор, у которого нет ничего общего с его злополучным сводным братцем — сарказмом.
 — "Да, — сказала советница Бенцон, — именно этот юмор, именно этот подкидыш, рожденный на свет развратной и капризной фантазией, этот юмор, о котором вы, жестокие мужчины, сами не знаете, за кого вы должны его выдавать, — быть может, за человека влиятельного и знатного, преисполненного всяческих достоинств; итак, именно этот юмор, который вы охотно стремитесь нам подсунуть, как нечто великое, прекрасное, в тот самый миг, когда все, что нам мило и дорого, вы же стремитесь изничтожить язвительной издевкой!"
(Э.Т.А. Гофман "Житейские воззрения кота Мура")


 Немецкий романтик Шамиссо даже назвал Гофмана "нашим бесспорно первым юмористом". Ирония была странным образом неотделима от романтических черт творчества Гофмана. Меня всегда поражало, как чисто романтические куски текста, написанные Гофманом явно от души, он тут же абзацем ниже подвергает насмешке — чаще, впрочем, беззлобной. Его романтические герои сплошь и рядом то мечтательные неудачники, как студент Ансельм,12 то чудаки, как Перегринус, катающийся на деревянной лошадке, то глубокие меланхолики, страдающие как Бальтазар от любви во всяких там рощах и кущах. Даже золотой горшок из одноименной сказки сначала был задуман как… известный предмет туалета.13

 "По старому, традиционному обычаю герой повести в случае сильного душевного волнения должен бежать в лес или по меньшей мере в уединенную рощицу. …Далее, ни в  одной роще романтической повести не должно быть недостатка ни в шелесте листвы, ни во вздохах и шепоте вечернего ветерка, ни в журчании ручья и т. д., а потому, само собой разумеется, Перегринус нашел  все это  в своем убежище…"

" …Вполне естественно, что господин Перегринус Тис, вместо того чтобы лечь в постель, высунулся в открытое окно и, как подобает влюбленным, стал, глядя на луну, предаваться мыслям о своей возлюбленной. Но хотя бы это и повредило господину Перегринусу Тису во мнении благосклонного читателя, особенно же во мнении благосклонной читательницы, однако справедливость требует сказать, что господин Перегринус, несмотря на все свое блаженное состояние, два раза так здорово зевнул, что какой-то подвыпивший приказчик, проходивший, пошатывать, под его окном, громко крикнул ему: "Эй, ты там, белый колпак! смотри не проглоти меня!" Это послужило достаточной причиной для того, чтобы господин Перегринус Тис в досаде захлопнул окно так сильно, что стекла зазвенели. Утверждают даже, что во время этого акта он довольно громко воскликнул: "Грубиян!" Но за достоверность этого никак нельзя поручиться, ибо подобное восклицание как будто совершенно противоречит и тихому нраву Перегринуса, и тому душевному состоянию, в котором он находился в эту ночь".
(Э.Т.А. Гофман "Повелитель блох")

 "…Только теперь он почувствовал, как несказанно любит прекрасную Кандиду и вместе с тем как причудливо чистейшая, сокровеннейшая  любовь  принимает во внешней жизни несколько шутовское обличье, что нужно приписать глубокой иронии, заложенной самой природой во все человеческие поступки".
(Э.Т.А. Гофман "Крошка Цахес")14


 Не стоит забывать также, что во времена Гофмана романтические приемы уже были общим местом, образы выхолостились, стали банальными и пошлыми, их взяли на вооружение филистеры и бездари. Наиболее язвительно они были высмеяны в образе кота Мурра, который описывает прозаичные кошачьи будни столь самовлюбленным возвышенным языком, что невозможно удержаться от хохота.

  "Что там погреб, что там дровяной сарай — я решительно высказываюсь в пользу чердака! — Климат, отечество, нравы, обычаи — сколь неизгладимо их влияние; да, не они ли оказывают решающее воздействие на внутреннее и внешнее формирование истинного космополита, подлинного гражданина мира! Откуда нисходит ко мне это поразительное чувство высокого, это непреодолимое стремление к возвышенному! Откуда эта достойная восхищения, поразительная, редкостная ловкость в лазании, это завидное искусство, проявляемое мною в самых рискованных, в самых отважных и самых гениальных прыжках? — Ах! Сладостное томление переполняет грудь мою! Тоска по отеческому чердаку, чувство неизъяснимо-почвенное, мощно вздымается во мне! Тебе я посвящаю эти слезы, о прекрасная отчизна моя,— тебе эти душераздирающие, страстные мяуканья! В честь твою совершаю я эти прыжки, эти скачки и пируэты, исполненные добродетели и патриотического духа!…

 …И вот я взялся за перо и создал бессмертное творение, о котором я уже упомянул выше, а именно: "О мышеловках и об их влиянии на умонастроение и энергию кошачества". В этой брошюре я как бы поставил перед глазами изнеженных юношей-котов зеркало, в котором они непременно должны были увидеть и узнать себя, лишенных каких бы то ни было собственных сил, ко всему безразличных, инертных, вялых, равнодушно взирающих на то, как дерзкие и проворные мыши, ничтоже сумняшеся, устремлялись за ломтиком сала! Я пытался растормошить юношей-котов, согнать с них дремоту, оперируя словами, подобными раскату грома. Помимо той пользы, которую должна была принести эта моя вещица, написание ее было полезно для меня еще и в том отношении, что я сам, будучи занят ею, имел право вовсе не ловить мышей, а также и потому, что, поскольку я так сильно и выразительно написал свою брошюру, никому, пожалуй, и в голову не придет требовать от меня, чтобы я сам, своею собственной персоной, подавал другим пример превознесенного мною героизма, так сказать, в конкретных делах!".
(Э.Т.А. Гофман "Житейские воззрения кота Мура")


 Но самые мрачные последствия романтического эгоизма Гофман изобразил в сказке "Песочный человек". Она была написана в один и тот же год со знаменитым "Франкенштейном" Мери Шелли. Если жена английского поэта изобразила искусственного монстра-мужчину, то у Гофмана его место занимает механическая кукла Олимпия.15 Ничего не подозревающий романтический герой влюбляется в нее без памяти. Еще бы! — она красива, хорошо сложена, покладиста и молчалива. Олимпия может часами слушать излияния чувств своего поклонника, о да! — она так его понимает, не то что прежняя живая возлюбленная.

 "Стихи, фантазии, видения, романы, рассказы умножались день ото дня, и все это вперемешку со всевозможными сумбурными сонетами, стансами и канцонами он без устали целыми часами читал Олимпии. Но зато у него еще никогда не бывало столь прилежной слушательницы. Она не вязала  и не вышивала, не глядела в окно, не кормила птиц, не играла с комнатной собачонкой, с любимой кошечкой, не вертела в руках обрывок бумаги или еще что-нибудь, не силилась скрыть зевоту тихим притворным покашливанием — одним словом, целыми часами, не трогаясь с места, не шелохнувшись, глядела она в очи возлюбленному, не сводя с него неподвижного  взора, и все пламеннее, все живее и живее становился этот взор. Только когда Натанаэль наконец подымался с места и целовал ей руку, а иногда и в губы, она вздыхала: "Ax-ax!" — и добавляла: — Доброй ночи, мой милый!
 — О прекрасная, неизреченная душа! — восклицал Натанаэль, возвратись в свою комнату, — только ты, только ты одна глубоко понимаешь меня!"
(Э.Т.А. Гофман "Песочный человек")


 Объяснение того, почему Натанаэль влюбился в Олимпию — она украла его глаза — тоже глубоко символично. Понятно, что он любит не куклу, а лишь свое надуманное представление о ней, свою грезу. А длительное самолюбование и замкнутое пребывание в мире своих грез и видений делает человека слепым и глухим к окружающей реальности. Видения выходят из-под контроля, приводят к безумию и в итоге губят героя. "Песочный человек" — одна из редких сказок Гофмана с печальным безнадежным концом, а образ Натанаэля, наверное, самый язвительный упрек оголтелому романтизму.
Гофман не скрывает неприязни и к другой крайности — попытке заключить все многообразие мира и свободу духа в жесткие однообразные схемы. Представление о жизни как о механической жестко детерминированной системе, где можно все разложить по полочкам глубоко противно писателю. Дети в "Щелкунчике" тотчас теряют интерес к механическому замку, когда узнают, что фигурки в нем двигаются только определенным образом и никак иначе.16 Отсюда и неприятные образы ученых (вроде Мош Тепина или Левенгука), которые думают, что они властелины природы и вторгаются грубыми бесчувственными руками в сокровенную ткань Природы.17 Ненавистны Гофману и обыватели-филистеры, которые думают, что они свободны, а сами сидят, заключенные в узких банках своего ограниченного мирка и куцего самодовольства.

 "— Ах, милостивые государи, товарищи моего несчастия, — воскликнул он, — как же это вы можете оставаться столь беспечными, даже довольными,  как я это вижу по вашим лицам? Ведь и вы, как я, сидите закупоренные в склянках и не можете пошевельнуться и двинуться, даже не можете ничего дельного подумать без того, чтобы не поднимался оглушительный шум и звон, так что в голове затрещит и загудит. Но вы, вероятно, не верите в Саламандра и в зеленую змею?
 — Вы бредите, господин студиозус, — возразил один из учеников. — Мы никогда  не чувствовали себя лучше, чем теперь, потому что специес-талеры, которые мы получаем от сумасшедшего архивариуса за всякие бессмысленные копии, идут нам на пользу; нам теперь уж не нужно разучивать итальянские хоры; мы теперь каждый  день ходим к  Иозефу или в другие трактиры, наслаждаемся крепким пивом, глазеем на девчонок, поем, как настоящие студенты, "Gaudeamus igitur…" — и благодушествуем.
 — Но, любезнейшие господа, — сказал студент Ансельм, — разве вы не замечаете, что вы  все вместе и каждый в частности сидите в стеклянных банках и не можете шевелиться и двигаться, а тем менее гулять?
  Тут ученики и писцы подняли громкий хохот и закричали: "Студент-то с ума сошел: воображает, что сидит в стеклянной банке, а стоит на Эльбском мосту и смотрит в воду. Пойдемте-ка дальше!"
(Э.Т.А. Гофман "Золотой горшок")


 Читатели могут обратить внимание, что в книгах Гофмана немало оккультной и алхимической символики. Ничего странного здесь нет, ведь подобная эзотерика в те времена была в моде и её терминология была достаточно привычной. Но Гофман не исповедовал никаких тайных учений. Для него все эти символы наполнены не философским, а художественным смыслом. И Атлантида в "Золотом горшке" ничуть не серьезнее Джиннистана из "Крошки Цахеса" или Пряничного города из "Щелкунчика".

Часть 2 >>>

   

« назад «





Комментарии к статье


Эрнст Теодор Вильгельм (Амадей) Гофман (1776–1822).




На могиле Гофмана написано: "Он был одинаково хорош как юрист, как литератор, как музыкант, как живописец".




Писательница А. Гинц-Годин вспоминала Гофмана, как "маленького человечка, вечно ходившего в одном и том же
поношенном, хотя и хорошего покроя, фраке коричнево-каштанового цвета, редко расстававшегося даже на улице с короткой трубкой, из которой он выпускал густые облака дыма, жившего в крошечной комнатенке и обладавшего при этом столь саркастическим юмором".




Рисунки Гофмана. Вверху — автопортрет.




1 — Кроме Петра Ильича с его "Щелкунчиком", можно назвать Р. Шумана ("Крейслериана"), Р. Вагнера ("Летучий голландец"), А. Ш. Адана ("Жизель"), Ж. Оффенбаха ("Сказки Гофмана"), П. Хандемита ("Кардильяк").

2 — В юности — в замужнюю мать пятерых детей Дору Хатт, старше его на шесть лет, а позже — в тринадцатилетнюю Юлию Марк, которой он был старше на двадцать лет.

3 — Данный принцип Кнаррпанти довел до жуткого абсурда Ф. Кафка в своем знаменитом романе "Процесс".



Юлия Марк — ученица Гофмана, в которую он влюбился, когда ему было 33 года, а ей всего 13 лет.




4 — Даже сказка про крошку Цахеса многими тогда воспринималась как сатира на Наполеона.



Когда жуткие видения Гофмана выходили из-под контроля, он будил жену и, чтобы не было так страшно, продолжал сочинять в ее присутствии.


5 — Вальтер Скотт потом будет долго сетовать на то, что Гофману, мол, перепало быть в гуще важнейших исторических событий, а он, вместо того, чтобы зафиксировать их, кропал свои странные сказочки.

6 — В 1803 г. в своем дневнике Гофман писал: "О, боль, я все больше становлюсь государственным советником! Кто мог подумать об этом года три назад! Муза убегает, сквозь архивную пыль будущее выглядит темным и хмурым… Где же мои намерения, где мои прекрасные планы на искусство?".

7 — "Не удивительно, что в наше мрачное, злосчастное время, когда человек едва перебивается со дня на день и еще должен этому радоваться, писательство так увлекло меня — мне кажется, будто передо мной открылось чудесное царство, которое рождается из моего внутреннего мира и, обретая плоть, отделяет меня от мира внешнего".
(из письма Гофмана к Кунцу, 1813 г.)

8 — Известно, что после смерти Гофмана его долги простил только хозяин винного погребка "Лютер и Вегенер", так как писатель был крайне остроумным и увлекательным рассказчиком, привлекая в погребок большое число клиентов.

9 — Возможно, именно отсюда в сказках Гофмана нередко встечаются излишние и прихотливые повороты сюжета.


Однажды Гофман заметил, что его кот Мурр полюбил спать в ящике стола, где хранились бумаги. "Может, сей смышленный кот, пока никто не видит, сам пишет труды?" — улыбнулся писатель. Так появились на свет "Житейские воззрения кота Мура".





10 — "Прежде он особенно хорошо умел сочинять веселые живые рассказы, которые Клара слушала с непритворным удовольствием; теперь его творения сделались мрачными, невразумительными, бесформенными, и хотя Клара, щадя его, не говорила об этом, он все же легко угадывал, как мало они ей приятны. …Сочинения Натанаэля и впрямь были отменно скучны. Его досада на  холодный, прозаический нрав Клары возрастала с каждым  днем; Клара также не могла побороть свое неудовольствие темным, сумрачным, скучным мистицизмом Натанаэля, и, таким образом, неприметно для них самих, сердца их все более и более разделялись". 
(Э.Т.А. Гофман "Песочный человек")


11 — "А главное, я полагаю, что, благодаря необходимости отправлять, помимо служения искусству, еще и гражданскую службу, я приобрел более широкий взгляд на вещи и во многом избежал эгоизма, в силу коего профессиональные художники, с позволения сказать, столь несъедобны".
(из письма Э.Т.А. Гофмана Т.Г. Гиппелю)



Встреча Перегринуса с Мастером-Блохой.




Мало кто способен рассмотреть истинное обличье крошки Цахеса.


"— Мой всемилостивый повелитель! Если бы я должен был довольствоваться только видимой поверхностью явлений, то я мог бы  сказать, что министр скончался от полного отсутствия дыхания, а это отсутствие дыхания произошло от невозможности дышать, каковая невозможность, в свою очередь, произведена стихией, гумором, той жидкостью, в которую низвергся министр. Я бы мог сказать, что, таким образом, министр умер гумористической смертью".
(Э.Т.А. Гофман "Крошка Цахес…")



12 — "…он чувствовал себя легко и радостно и дошел до того в своей смелости, что при выходе из лодки подал руку своей заступнице Веронике и довел ее до дому с такою ловкостью и так счастливо, что только всего один раз поскользнулся, и так как это было единственное грязное место на всей дороге - лишь немного забрызгал белое платье  Вероники".
(Э.Т.А. Гофман "Золотой горшок")

13 — "Задумал я писать сказочку о том, как некий студент влюбляется в зеленую змею, страдающую под гнетом жестокого архивариуса. И в приданое за ней получает золотой горшок, впервые помочившись в который, превращается в мартышку".
(из письма Э.Т.А. Гофмана Т.Г. Гиппелю)

14 — Если уж положительные персонажи Гофмана вызывают у нас улыбку, то что говорить об отрицательных, на которых автор просто брызжет сарказмом. Чего стоит "орден Зелено-пятнистого тигра с двадцатью пуговицами", или восклицание Мош Терпина: "Дети, делайте все, что хотите! Женитесь, любите друг друга, голодайте вместе, потому что в приданое Кандиде я не дам ни гроша!". А упомянутый выше ночной горшок тоже не пропал даром — в нем автор утопил мерзкого крошку Цахеса.



Натанаэль и Олимпия.


15 — Зная любовь Ю. Олеши к творчеству Гофмана, нетрудно догадаться, откуда в "Трех толстяках" появилась кукла Суок.


"…тут Натанаэль видел на полу кровавые глаза, устремившие на него неподвижный взор; Спаланцани невредимой рукой схватил их и бросил в него, так что они ударились ему в грудь. И тут безумие впустило в него огненные свои когти и проникло в его  душу, раздирая его мысли и чувства. "Живей-живей-живей, — кружись, огненный круг, кружись, — веселей-веселей, куколка, прекрасная куколка, — живей,
— кружись-кружись!" И он бросился на профессора и сдавил ему горло".
(Э.Т.А. Гофман "Песочный человек")


16 — "— Ничего этого нельзя, — сказал старший советник суда раздраженным тоном. — Механизм сделан раз навсегда, его не переделаешь.
— Ах, та-ак! — протянул Фриц. — Ничего этого нельзя…Послушай, крестный, раз нарядные человечки в замке только и знают что повторять одно и то же, так что в них толку? Мне они не нужны. Нет, мои гусары куда лучше! Они маршируют вперед, назад, как мне вздумается, и не заперты в доме.
(Э.Т.А. Гофман "Щелкунчик")

17 — "Вы дерзнули вторгнуться в ее мастерскую, с тем чтобы подсмотреть ее таинственную работу, воображая, что вам удастся безнаказанно узреть ужасные тайны тех бездн, что недоступны человеческому глазу. Ваше сердце оставалось мертвым и холодным, никогда истинная любовь не воспламеняла вашего существа, никогда ни  цветы, ни пестрые легкокрылые насекомые не вели с вами сладких речей. Вы мнили, что созерцаете высокие святые чудеса  природы со смиренным благоговением, а между тем сами уничтожали это благоговение, силясь, в своем преступном дерзновении, доискаться до сокровеннейших условий сих чудес; и познание, к которому вы стремились, было лишь призраком, который вас морочил как любопытствующих, надоедливых детей.
(Э.Т.А. Гофман "Повелитель блох")


Ансельм, закупоренный в склянку.