Журнал для интеллектуальной элиты общества  
 
 

Архив статей

 2004 / №03-04

28.03.2005 "Мой Босоногий Ранг..." (Эмили Дикинсон - гениальная дилетантка) <часть 2>
/И. Белов (С. Курий/ "Твое Время" №3-4/2004

<<< вернуться к части 1


"Вот она — свобода…"

"Я — Никто. А ты — ты кто?
Может быть — тоже — Никто?
Тогда нас двое. Молчок!
Чего доброго — выдворят нас за порог.

Как уныло — быть кем-нибудь —
И — весь июнь напролет —
Лягушкой имя свое выкликать —
К восторгу местных болот".          
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 Эмили Дикинсон не следовала советам Хаггинсона. Всем, кроме одного… Поэтесса так и не проявила желания быть напечатанной. Тем не менее, семь ее стихотворений вышли еще при жизни, но вышли: а) анонимно, б) без гонорара и в) против ее желания. В письме к Хиггинсону Эмили писала: "Я улыбаюсь, когда вы советуете мне повременить с публикацией, — эта  мысль мне так чужда — как небосвод Плавнику рыбы — Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее — если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя Собака откажет мне в своем доверии — вот почему — мой  Босоногий  Ранг лучше". Мало того, отношение к публикации стихов у Дикинсон носило более чем принципиальный характер. Недаром она называла книгоиздание "аукционом человеческого ума", творчество для нее было высшим таинством, а разве за таинство можно брать деньги, а уж тем более зарабатывать им на жизнь, как шитьем сапог?9
 Эта максималистская позиция, тем не менее, не свидетельствовала ни о провинциальной скромности, ни о творческом перфекционизме поэтессы. Во всех стихах явно проглядывает и серьезное отношение к своему дару, и ясное осознание величия своего предназначения. Именно это ясное осознание, как ни парадоксально, и позволяло Дикинсон творить, не заботясь о дальнейшей судьбе своих произведений. Если стихам суждена слава — они обретут ее, несмотря ни на что, считала поэтесса, а если нет, то никакие многотомные издания здесь не помогут.10

 Это было далеко не последнее "чудачество" сумасбродной поэтессы из Амхерста. Мало того, что среда и окружение Дикинсон не баловали ее разнообразием, она пошла еще дальше в своем отходе от "мира" — обрекла себя на настоящее добровольное заточение в отцовском доме. Это удивляет еще больше, если учесть, что характер поэтессы был отнюдь не замкнутый. Напротив, многие, общаясь с ней, удивлялись, откуда у этой девушки, почти не покидавшей пределы своего маленького мирка, столько живости ума, иногда чрезмерной. "Я никогда не общался с кем-либо, кто бы так сильно поглощал мою нервную энергию. Не прикасаясь, она буквально выкачивала ее из меня, — писал Хиггинсон своей жене об Эмили. — Я был безусловно поражен столь чрезмерным напряжением и ненормальной жизнью. Возможно, со временем мне удалось бы преодолеть эту чрезмерность в общении, которая была навязана ее волей, а не моим желанием. Я был бы, конечно, рад низвести ее до уровня простой искренности и дружбы, но это было отнюдь не просто. Она была слишком загадочным для меня существом, чтобы разгадать ее за час разговора". 
 Именно это чрезмерное напряжение и интенсивность переживаний просто переполняют стихи Дикинсон, поднимают их до высоты настоящей поэзии, поднимают над теми нетворческими условиями, в которых выросла наша героиня. Недаром она постоянно сравнивает вдохновение с ударом молнии:

    "Нарастать до отказа как Гром
    И по-царски рухнуть с высот —
    Чтоб дрожала Земная тварь —
    Вот Поэзия в полную мощь
    И Любовь —
    С обеими накоротке —
    Но одну мы знаем в лицо.
    Испытай любую — сгоришь!
    Узревший Бога — умрет". 
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)
11

 Женщина с такой мощной чувственностью не могла не испытать чувства сильной любви. Любовной лирики у Дикинсон, как для женщины, мало, но практически вся она превосходна. Именно ей принадлежат знаменитые строки, ставшие афоризмом: "То — что Любовь — это все — / Вот все — что мы знаем о ней — / И довольно!…". Исследователи творчества поэтессы предполагают несколько адресатов любовных стихов, хотя точно их установить не представляется возможным.12
 Наиболее вероятным "претендентом" считают пастора Чарлза Уордсворта, с которым Дикинсон познакомилась в 1855 году в Филадельфии по пути в Вашингтон к своему отцу-конгрессмену. Впоследствии они долго переписывались, она называла его "самым дорогим земным другом". Говорят, что именно отъезд Уордсворта в Калифорнию в 1862 году привел Дикинсон к внутреннему кризису и где-то с этого момента началось знаменитое "белое затворничество" поэтессы.

    "Говорят "Время лечит" —
    Нет, ему неподвластно страдание
    Настоящая боль каменеет
    Так же, как Кости, с годами.

    Время — только проверка несчастия
    Если справилось с Горем —
    Значит, мы волновались напрасно —
    Значит, не было боли".                       
(Э. Дикинсон,  пер. Д. Даниловой)
13

 Эмили и раньше редко выезжала из своего родного города — в основном ездила в Кембридж лечить стремительно ухудшающееся зрение. А с 1870 года вообще отказалась покидать пределы своего особняка. Она стала своеобразной местной достопримечательностью, горожане даже прозвали ее "Амхерстской монахиней". Дикинсон стала одеваться только в белые платья, все свободное время она посвящала стихам, переписке и уходу за садом. Круг ее общения сузился до считанных друзей и знакомых, но и с ними она разговаривала только через приоткрытую дверь.
 Это легко бы было объяснить умопомешательством, но ни в письмах, ни в стихах, ни в беседах Эмили не напоминает впавшую в маразм старую деву. Замуж она так и не вышла, хотя в конце 1870-х годов, судя по всему, пережила еще одно сильное чувство — к судье Отису Лорду, приятелю ее отца, впоследствии тоже видному политическому деятелю. Но обету "ухода от мира" Дикинсон не изменила больше никогда.

    "Душа изберет сама свое Общество —
    И замкнет Затвор.
    В ее божественное Содружество —
    Не войти с этих пор.

    Напрасно — будут ждать колесницы —
    У тесных ворот.
    Напрасно — на голых досках — колени
    Преклонит король.

    Порою она всей пространной нации —
    Одного предпочтет —
    И закроет — все клапаны внимания —
    Словно гранит". 
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)


 Чем же было заполнено существование "Амхерстской монахини"? Зачем такой "живой" и общительной женщине нужно было скрываться от людей? "Жизнь сама по себе так удивительна, что оставляет мало места для других занятий", писала Дикинсон, и в этой фразе, как мне кажется, и скрывается загадка ее добровольного заточения. Лишив себя части человеческих радостей, Эмили пыталась сосредоточиться на внутреннем мире, обострив до предела свое мироощущение. Поэтесса напряженно вглядывалась, а точнее — вслушивалась в жизнь. В нескольких стихах она открыто повторяла одну и ту же мысль — только "голодный" способен максимально ощутить вкус, только лишившись можно по-настоящему понять цену потерянного.

    "Я голодала — столько лет —
    Но Полдень приказал —
    Я робко подошла к столу —
    Дрожа взяла бокал.

    Обжег мне губы странный сок!
    Не раз на пир такой —
    В чужое заглянув окно —
    Я зарилась тайком.

    И что же? Здесь все дико мне —
    Привыкла горстку крошек
    Я вместе с птицами делить
    В столовой летних рощ.

    Я потерялась — я больна —
    С избытком не в ладу.
    Не приживется дикий терн
    В прекраснейшем саду!

    Как ненасытен за окном
    Отверженного взгляд!
    Войдешь — и Голод вдруг пропал —
    Ты ничему не рад".                                         
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)
14

 Особое место в творчестве Дикинсон занимает природа. Здесь она опять-таки перекликается с философией бостонских "трансценденталистов". Эмерсон, в частности, считал, что Вселенская Душа, несмотря на свою трансцендентность, постоянно "перетекает" в природный мир, наполняя его красотой и содержанием.15 Именно в умении взглянуть на мир обновленным взглядом, взглядом, способным узреть в материальном мире проблески "духа", и заключается основная задача человека, особенно человека творческого. Именно поэтическое художественное восприятие, когда с природы сдувается пыль обыденности и она (по выражению Дикинсон) кажется наполненной "привидениями", помогает воспринимать мир одухотворенным, осмысленным и прекрасным ("Вскройте Жаворонка! Там Музыка скрыта… / Отомкните поток! Он насквозь неподделен…").16 Особым талантом поэта является способность увидеть "возвышенное в простом", увидеть "дух" в таких обыденных вещах, как трава, речка, вечерний закат.

    "Чтоб свято чтить обычные дни —
    Надо лишь помнить:
    От вас — от меня —
    Могут взять они — малость —
    Дар бытия.
    Чтоб жизнь наделить величьем —
    Надо лишь помнить —
    Что желудь здесь —
    Зародыш лесов
    В верховьях небес".    
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)
17  

 Однако назвать Дикинсон "идиллической" поэтессой никак нельзя. Ее "уход" был единственным возможным в данных условиях бунтом против окружающей действительности. А что еще могла сделать провинциальная пуританская девушка XIX века с таким ярким талантом? Стать скучной и ограниченной "матерью и женой"? Шокировать окружающих своевольным поведением? И то, и другое ей было чуждо. Ее бунт был не только бунтом против мещанского окружения, но и против самой себя. Когда Дикинсон писала, что она "нерелигиозна", это нельзя понимать прямо. Имелось в виду, что ее не удовлетворял тот конформизм и респектабельность, которые приобрела, в прошлом "боевая", пуританская религия (одна из разновидностей кальвинизма). Тем не менее, ее стихи наполнены драматическими раздумьями о смерти, о Божьей милости, о несовершенстве этого мира, об одиночестве человеческой души — темами весьма характерными для пуританина, судьба которого предопределена заранее, а взаимоотношения с Богом сугубо индивидуальны.

    "Сознание, что сознает
    И Тьму и Свет равно,
    Когда-нибудь узнает Смерть,
    Но лишь оно одно

    Должно преодолеть разрыв
    Меж космосом идей
    И тем экспериментом — что
    Возложен на людей.

    Как соответствовать себе
    Оно во всем должно!
    И кто Творец его — узнать
    Вовеки не дано.

    Блуждать внутри себя самой
    Душа обречена
    С Поводырем — Бродячим Псом,
    И этот Пес — она".     
(Э. Дикинсон, пер. А. Гаврилова)

 "Внимание пуритан к своему собственному духовному миру создало предпосылки для возникновения традиции ведения дневников преимущественно религиозного содержания. Состояние, нашедшее отражение в этих дневниках, можно охарактеризовать как "пассивное одиночество". Кальвинист действительно одинок в своем стремлении к спасению — никто не в состоянии помочь ему ни словом, ни делом. Сам он не может что-либо предпринять, так как его судьба от века предопределена Всевышним. Но если в земной жизни верующих объединяет община, личностные связи, то после смерти человек оказывается одинок. В то время как у католиков и православных связь живых с умершими подчеркивается путем молитв, поминовений, то кальвинисты (как и прочие протестанты) считают, что подобная практика не соответствует Писанию".
(А. Гришин)

 Но и здесь Дикинсон берет на себя смелость размышлять и сомневаться:

    "Да разве Небо — это Врач?
    Твердят — что исцелит —
    Но снадобье посмертное —
    Сомнительный рецепт.
    Да разве Небо — Казначей
    Твердят — что мы в долгу —
    Но быть партнером в сделке —
    Простите — не могу".
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)


 Кому могла бы читать такие стихи Эмили Дикинсон? Где бы могла их публиковать, не рискуя навлечь гнев своих земляков?
 Марта, кузина Дикинсон, вспоминала такой эпизод. Однажды, когда она с Эмили зашла в ее спальню на втором этаже, поэтесса сделала символический жест рукой, словно запирая за собой дверь ключом и произнесла: "Мэтти: вот она, свобода". Парадоксально, но Дикинсон могла быть свободной только заперев себя от мира, укрывшись в мире своего воображения, которое — "лучший дом", не будучи никому обязанной, надежно защитив свой дар от пересудов людей.18

    "Я не видела Вересковых полян —
    Я на море не была —
    Но знаю — как Вереск цветет —
    Как волна прибоя бела.

    Я не гостила на небе —
    С Богом я не вела бесед —
    Но знаю — есть такая Страна —
    Словно выдан в кассе билет".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 Билет в эту Страну Дикинсон получила 15 мая 1886 года. В предсмертной записке она написала коротко: "Маленькие кузины. Отозвана назад".

    "Наш Мир — не завершенье —
    Там — дальше — новый Круг
    Невидимый — как Музыка —
    Вещественный — как звук.

    Он манит и морочит —
    И должен — под конец —
    Сквозь кольцо Загадки
    Пройти любой мудрец…"
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 После смерти Эмили Лавиния нашла в комнате своей старшей сестры сшитые вручную тетрадки со стихами, о которых не знал никто. В общей сложности Эмили Дикинсон написала за всю свою жизнь около 2000 стихотворений! Лавиния убедила Хиггинсона издать часть из них, и с этого момента слава "Амхерстской монахини" стала расти, как снежный ком. Правда сама поэтесса, извините, великий американский поэт — Эмили Дикинсон — уже не узнала о столь высокой оценке своего творчества. Впрочем, ей это было не нужно — она ЗНАЛА это всегда.

    "Коль к смерти я не смогла прийти,
    Та любезно явилась в карете,
    И вот мы с нею уже в пути,
    И с нами — бессмертье…"        
(Э. Дикинсон, пер. Я. Пробштейна)

И еще.

    "Если меня не застанет
    Мой красногрудый гость —
    Насыпьте на подоконник
    Поминальных крошек горсть.

    Если я не скажу спасибо —
    Из глубокой темноты —
    Знайте — что силюсь вымолвить
    Губами гранитной плиты".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

Сергей Курий


См. также:

Пропуск в Истинный Мир

Поэты и власть (о чем умалчивают современные критики)  

О графе Хвостове замолвите слово... 

   

« назад «





Комментарии к статье


Дом Эмили Дикинсон в Амхерсте (штат Массачусетс).


















9 — "Публикация постыдна.
Разум — с молотка!
Скажут — бедность приневолит
Голода аркан.

Что ж — допустим. Но уйти
С чердака честней —
Белым — к белому творцу —
Чем продать свой снег.

Мысль принадлежит по праву
Лишь тому — кто мог
Дать ее небесной сути
Телесный аналог.

Милостью: торгуй господней
Ссуда — под процент —
Но не смей унизить
Гений Ярлыком цены".   
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 


10 —
"Прославлен в собственных глазах —
Вот прочный пьедестал.
Но что теперь — оваций гул —
Фимиам похвал?

Бесславен в собственных глазах —
Но Кумир сердец —
Вот почесть не по чести
Призрачный Венец".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 

 











11 — См. также:
"Мы не знаем — как высоки —
Пока не встаем во весь рост —
Тогда — если мы верны чертежу —
Головой достаем до звезд.

Обиходным бы стал Героизм —
О котором Саги поем —
Но мы сами ужимаем размер
Из страха стать Королем".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)








12 —
 "Не веришь мне, мой странный друг!
Поверь! Ведь даже Бог
Крупицей от такой любви
Доволен быть бы мог.
Лишь всю себя и навсегда —
Что женщина еще
Способна дать, скажи, чтоб я
Могла принять в расчет!

То не душа моя — она
Была твоей всегда;
Я уступила весь свой прах, —
Каких еще наград
Не получил ты от меня,
Какой еще судьбой
Гордиться деве, кроме как
На неких дальних небесах,
Смиренно жить с тобой!

Проверь ее, сожни ее,
Просей от лба до пят,
И все сомнения твои
В ее огне сгорят.
Развей всю нежность, все тепло,
Всю легкость ее нег,
И ты получишь ледяной
И вечно чистый снег". 
(Э. Дикинсон, пер.  Л. Ситника)





13 — См. также:
"Я не могу быть с тобой —
Ведь это — Жизнь —
А с нашей — кончено все —
За шкафом лежит.

Ризничий в темный чулан
Убрал под запор
Нашу Жизнь — словно чашку —
Брошенный фарфор.

Хозяйке нужен другой —
Новомодный севр —
Старый в трещинах весь —
Хрупкий товар.

Я не могу — быть с Тобой —
Даже в смертный миг.
Надо ждать — чтоб закрыть мне глаза.
Ты — не смог.

А я — мне стоять и смотреть —
Как стынешь Ты —
Без права на вдовью часть
Морозной тьмы?

Я с тобой не могу воспарить —
Потому что Твой лик
Затмил бы самого Иисуса —
Чужестранен и дик

Для моих доморощенных глаз.
Что мне райский чертог?
Ты бы поодаль в нем сиял
Чуть ближе — чем бог.

Они б нас судили — но как?
Ты служил небесам —
Или пытался верно служить —
Я — нет — знаешь сам.

Ты насытил зренье мое.
Я не искала — зачем? —
Это скаредное совершенство —
Именуемое Эдем.

Если небо осудит Тебя —
Это и мне приговор —
Хотя бы имя мое
Славил ангельский хор.
А если ты будешь спасен —
Но меня удалят
Туда — где
Тебя нет —
Вот он — худший ад!

Так будем встречаться — врозь —
Ты там — я здесь.
Чуть притворена дверь:
Море — молитва — молчанье —
И эта белая снедь —
Отчаянье".  
(Э. Дикинсон,  пер. В. Марковой)








14 — См. также:
"Я все потеряла дважды.
С землей — короткий расчет.
Дважды я подаянья просила
У господних ворот.

Дважды ангелы с неба
Возместили потерю мою.
Взломщик! Банкир! Отец мой!
Снова я нищей стою".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 

15 —
"Я принял смерть — чтоб жила Красота —
Но едва я был погребен —
Как в соседнем покое лег Воин другой —
Во имя Истины умер он.

"За что,— спросил он,—ты отдал жизнь?"
"За торжество Красоты".
"Но Красота и Правда — одно.
Мы братья — я и ты".

И мы — как родные — встретили ночь —
Шептались — не зная сна —
Покуда мох не дополз до губ
И наши не стер имена".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 

16 — См. также:
"Колодец полон тайны!
 Вода — в его глуши —
Соседка из других миров —
Запрятана в кувшин.

Не видим мы ее границ —
Лишь крышку из стекла.
Ты хочешь в Бездну заглянуть?
Здесь — рядом — залегла.

Я удивляюсь каждый раз
Мужеству травы.
— Прильнет к тому — что нас страшит
— В безвестное обрыв.

Но морю тростники сродни —
Глядят в него в упор.
И лишь для нас Природа
Чужая до сих пор.

Другой все знающий о ней —
Как бы ее посол —
В дом — полный привидений —
Ни разу не вошел.

Но кто — по правде говоря —
С ней коротко знаком?
Ведь мы тем дальше от нее —
Чем ближе подойдем".
(Э. Дикинсон, пер. В. Марковой)

 


17 — См. также:
"Кто не нашел небес внизу,
Тот не найдет и выше,
Снимает ангел надо мной
Жилье под самой крышей".
(Э. Дикинсон, пер. Л. Ситника)


 










Спальня Эмили Дикинсон.























18 — То, от чего так старательно укрывалась Дикинсон, настигло ее посмертно. Образ внезапно прославившейся поэтессы начали "мусолить" в своих целях все, кому не лень, начиная от феминисток и лесбиянок и заканчивая разнообразными психологами-концептуалистами.
 Американский критик Альфред Казин как-то рассказывал о семинаре, посвященном Эмили Дикинсон и организованном Ассоциацией современного языка в 1989 г. Семинар назывался "Муза мастурбации" и на нем шла речь о том, "что скрытая стратегия поэзии Эмили Дикинсон заключается в использовании ею зашифрованных образов клиторной мастурбации, которые трансцендировали ограничения сексуальной роли, наложенные патриархальностью девятнадцатого столетия". Основная идея состояла в том, что "Дикинсон нагружала свои произведения упоминаниями о горохе, хлебных крошках и цветочных бутонах, с тем, чтобы передать секретные послания, связанные с запрещенными онанистическими восторгами, другим просвещенным женщинам". Ну, что тут скажешь?








У могилы Эмили Дикинсон.