"Люди не хотят жить вечно.
Люди просто не хотят умирать".
(С. Лем)

 Мой друг держал в руках первый том "Футурологии и фантастики"… Внезапно он спросил: "А что с автором-то — со Станиславом Лемом? Жив ли он?". Я ответил, что, насколько мне известно, да, вот недавно интервью с ним читал…
 Буквально через несколько дней после этого разговора — 27 марта — СМИ сообщили миру, что самого знаменитого польского писателя больше нет.

***

 Для большинства людей Станислав Лем так и остался фантастом, прежде всего автором "Соляриса", окончательно канонизированного в среде интеллигенции экранизацией А. Тарковского. Но я не ошибся, когда разместил эту статью в разделе "ФИЛОСОФИЯ", а не "ИСКУССТВО". В какой-то степени это мой долг — отдать дань великому поляку именно как МЫСЛИТЕЛЮ.

***

 Еще одна причина, которая заставила Лема покинуть фантастику, заключалась в специфике его творчества. Выше уже писалось, что книги Лема невозможно подвести под общий знаменатель, но я все же попытаюсь. Мне кажется, все его творчество — от чисто фантастического "Непобедимого" до философской футурологии "Суммы технологий" — преследует одну и ту же цель: моделирование самых разнообразных ситуаций, с которыми может столкнуться наша цивилизация, своеобразное конструирование будущего. А художественные произведения были для писателя прежде всего методом непосредственного опробывания сухих теорий (все мы прекрасно знаем, как они хороши могут быть на бумаге и как ужасны, убоги или бессильны в своем воплощении).
 Вот Лем и пытается представить, что будет с человечеством при том или ином развитии событий, при столкновении с тем или иным открытием, какие подводные камни ждут нас в будущем. Как истинный научный фантаст, он смотрит на человечество не только изнутри, но и со стороны. Поверхностный антропоцентризм чужд Лему изначально. Вспомним хотя бы как на межпланетной конференции по поводу принятия Земли в Космическую лигу наций Ийону Тихому довольно трудно доказать, что человечество является действительно РАЗУМНОЙ расой. В "Сказках роботов" роботы смотрят на человека (они называют его "бледнотиком"), как на диковинное и очень мерзкое на вид существо. А в "Осмотре на месте" изящно "опыляющие" друг друга инопланетяне приходят в ужас, узнав о способе размножения землян.

"— Достойный представитель Тарракании, рекомендуя кандидатуру так называемого Человека разумного, или, чтобы быть более точным, — типичного представителя плотоядных! — одержимца, не упомянул в рекомендации слово "белок", считая его неприличным. Бесспорно, оно вызывает ассоциации, о которых приличия не позволяют мне распространяться. Правда, наличие даже такого строительного материала не позорит. Не в белке дело, Высокий Совет! …Даже плотоядность не может никому вменяться в вину, поскольку она возникла в ходе естественной эволюции. Но …если уж он должен это делать (выкрики: "Не должен! Пускай шпинат ест!"), если, говорю, должен вследствие трагического наследственного отягощения, то он обязан поглощать свою окровавленную жертву в тревоге, тайком, в норах своих и в самых темных закоулках пещер, терзаемый угрызениями совести, отчаянием и надеждой, что когда-нибудь удастся ему освободиться от бремени этих непрерывных убийств. К сожалению, не так поступает искусственник! Он подло бесчестит останки, колошматит и шпигует, душит и тушит их, забавляясь тем, и лишь потом поглощает их на публичной кормежке, среди прыжков обнаженных самок своего вида, потому что это разжигает его вкус к мертвечине…" (С. Лем "Восьмое путешествие Ийона Тихого")  "…увидали все железную клетку, а в ней бледное гибкое существо: перед ним стояла миска с чем-то странным, издававшим, правда, запах масла, но испорченного пригоранием на огне и потому непригодного уже к употреблению. Однако существо это преспокойно опускало в миску нечто вроде лопатки и, вкладывало смазанную маслом субстанцию в свое лицевое отверстие. Зрители онемели от ужаса…" (С. Лем "Как Эрг Самовозбудитель бледнотика победил")  "Улитка, жаба, жираф или бык ничегошеньки себе не думают, когда наступает  период течки; но чтобы подавить какое-либо мышление у тех, кто не только  может, но и должен пользоваться разумом, необходимо затуманить их мозг автонаркозом, и именно эту роль играет оргазм. Помрачающий сознание спазм быстро проходит, и ясность мышления возвращается. Бедные, невинные жертвы эволюции, обманутые ею! — восклицает в этом месте своей "Сравнительной гомологии" доктор Пиксикикс. —Вся Галактика должна сочувствовать вашим тщетным душевным борениям, от которых вы не избавились по сей день и не избавитесь никогда, ибо с таким уродством уже ничего не поделаешь. Добавлю, кстати, что в разделе люзанской поэзии я нашел несколько поэм, оплакивающих наше сексуальное увечье, которое особенно сильно сказалось на земной философии и религии, заставив их отчаянно изворачиваться.     Земляне — выродки Природы.     В любви у них имеет вес     То место, где исход находит     Метаболический процесс.     Узнав, где ищут идеал     Сии злосчастные страдальцы,     По всей Вселенной стар и мал     В отчаяньи ломали пальцы".       (С. Лем "Осмотр на месте")

***

 Но больше всего интересовало писателя, как поведет себя человек или человечество (это не совсем адекватные понятия) при встрече с новым или вовсе Неведомым. Лем, судя по его произведениям, далеко не разделял оптимистическую концепцию Ивана Ефремова о том, что инопланетный разум обязательно должен быть схожим с нами. Над этой идеей польский писатель открыто иронизировал.

"— …Ноги! Вот уж, конечно! Как будто ...я не доказал вам математически, что двуногое существо, поставленное вертикально, немедленно перевернется вверх тормашками! Я даже сделал соответствующую модель и схему, но что вы, лентяи, можете знать об этом? Как выглядят разумные существа на других планетах? …Прежде всего у них должны быть органы для усвоения аммиака, не так ли? А какой орган справится с этим лучше, чем жабры? И они должны передвигаться в среде, умеренно плотной, умеренно теплой, как наша. Должны, верно? Вот видишь! А чем это делать, как не обойнями? Так же будут формироваться и органы чувств: зрелки, трешуя, сяжки. И они должны быть подобны нам, пятеричникам, не только устройством тела, но и общим образом жизни, ибо известно, что пятеричка — основной элемент нашего семейного устройства; попробуй выдумай что-нибудь другое, мучь свое воображение сколько хочешь, и все равно ничего не выйдет! Да, для того, чтобы основать семью, чтобы дать жизнь потомству, должны соединиться Дада, Гага, Мама, Фафа и Хаха. Ни к чему взаимная симпатия, ни к чему планы и мечты, если не хватит представителя хоть одного из этих пяти полов; однако такая ситуация, увы, встречается в жизни и называется драмой четверицы, или несчастной любовью… Так вот, ты видишь, что если рассуждать без малейшей предвзятости, если опираться только на научные факты, если строго следовать логике и смотреть на вещи холодно и объективно, то придешь к неоспоримому выводу, что всякое разумное существо должно быть подобно пятеричнику… Да. Ну, надеюсь, теперь-то я вас убедил?" (С. Лем "Двадцать пятое путешествие Ийона Тихого")

 Мало того, сам контакт может быть вообще невозможен или проявляться в совсем уж неожиданных (и от этого еще более непонятных) формах. Так в повести "Эдем" (1959) экипаж земного космолета сталкивается с цивилизацией двутелов, на планете которых творится что-то С НАШЕЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ страшное (земляне обнаруживают множество трупов). Но Лем дает понять, что адекватно оценить происходящее невозможно, ибо непонятны ни его причины, ни суть. Конечно, можно пустить в дело "аннигилятор" и восстановить справедливость, в соответствии с нашим пониманием, конечно. Но вся беда в том, что герои повести ничего НЕ ПОНИМАЮТ, они имеют дело не с людьми и спасение, на поверку, скорее всего окажется очередным злодеянием.⁴

"— …всякое вмешательство в защиту того, что мы считаем правильным и справедливым, всякая такая попытка кончится, вероятнее всего, так же, как наша сегодняшняя экспедиция, — применением аннигилятора. Естественно, мы всегда найдем оправдание, что это была необходимая оборона и так далее, но вместо помощи мы принесем уничтожение. …что значит помощь? То, что здесь происходит, что мы видим — это плоды определенной общественной формации. Пришлось бы ее сломать и создать новую, лучшую. А как это сделать? Ведь это существа с иной физиологией, психологией, историей, чем мы. Ты не можешь здесь воплотить в жизнь модель нашей цивилизации". (С. Лем "Эдем")

 Но двутелы хоть чем-то похожи на нас. А что уж говорить о вроде бы как разумном океане, полностью покрывающем планету Солярис? Этот океан, безусловно, реагирует на вторжение людей, порождая вполне разумные фантомы, но эти фантомы конструируются из людской памяти и опять-таки невозможно понять, что происходит — контакт, проверка или просто безразличное "отражение отражения"?
 Но и здесь наблюдается хотя бы что-то похожее на контакт, остается надежда на дальнейшее понимание. Однако в 1964-ом (через три года после "Соляриса") Лем публикует повесть "Непобедимый", где земляне сталкиваются с совершенно безразличным, чуждым и опасным явлением — организованной формой НЕЖИВОЙ материи — стаями металлической крошки, убивающей все на своем пути. И хотя главному герою удается выжить, он возвращается на корабль со знанием того, что "не всё и не везде существует для нас", и попытки уничтожить такого "врага", отомстить ему за погибших бесполезны и бессмысленны — враг не обладает злой волей и мстить, собственно, некому. Нужно просто оставить планету такой, какая она есть…

***

 Придя к столь пессимистическим выводам, писатель теряет интерес к проблеме Контакта⁵ и большую часть внимания начинает уделять путям развития земной цивилизации. Именно Лем, по сути, изобретает термин "футурология", и в своем глобальном труде "Сумма технологий" (1964)6 впервые тщательно пытается прогнозировать, куда могут завести человечество технологии будущего. Многие прогнозы, сделанные Лемом в его произведениях, ныне уже не кажутся фантастическими. Так, воспринятая массами как откровение идея нашумевшего фильма "Матрица" является на самом деле до предела упрощенным и убогим изложением мыслей, высказанных писателем четверть века назад в повести "Футурологический конгресс". Только в "Конгрессе" фантомная реальность создавалась химическими галлюциногенами (вспомним веянья той эпохи — хиппи, ЛСД), а в "Матрице" — компьютерной системой.

"Трясущимися руками я отвернул пробку и едва вдохнул резкий миндальный запах, как профессор отнял у меня флакон. Крупные слезы выступили на глазах: я смахнул их кончиками пальцев и остолбенел. Великолепный, покрытый паласами зал со множеством пальм, со столами, заставленными хрусталем, с майоликовыми стенами и скрытым от глаз оркестром, под музыку которого мы смаковали жаркое, —исчез. Мы сидели в бетонированном бункере, за грубым деревянным столом, под ногами лежала потрепанная соломенная циновка. Музыка звучала по-прежнему — из репродуктора, который висел на ржавой проволоке. Вместо сверкающих хрусталем люстр — голые, запыленные лампочки. Но самое ужасное превращение произошло на столе. Белоснежная скатерть исчезла; серебряное блюдо с запеченной в гренках куропаткой обернулось дешевой тарелкой с серо-коричневым месивом, прилипавшим к алюминиевой вилке, — потому что старинное серебро столовых приборов тоже погасло. В оцепенении смотрел я на эту гадость, которую только что с удовольствием разделывал, наслаждаясь хрустом подрумяненной корочки…" (С. Лем "Футурологический конгресс")

 Повторюсь, Лем был прежде всего мыслителем. Одним из самых честных, интересных и талантливых мыслителей второй половины ХХ века. Мыслитель явно подавлял в нем художника. Идеи и замыслы теснились в голове Лема, обгоняя друг друга. Просто не хватало времени и сил отобразить их в рамках обычного художественного произведения. Являясь мастером языка,⁷ Лем тем не менее не всегда успевал довести замысел до художественного совершенства.⁸ Психологические портреты многих персонажей его книг несколько схематичны и однобоки, они как бы являются лишь проводниками замысла (как, например, в "Эдеме"). Подлинного ХУДОЖЕСТВЕННОГО совершенства и завершенности Лему удалось достичь лишь в "Солярисе" (ну, и может быть в "Маске").

***

 Этот роман вообще стоит как бы особняком в череде прочих подобных произведений писателя. Недаром Лем говорил о "Солярисе", как о единственной книге, которую он и сам до конца не понимает и сюжет которой развивался непредвиденными прихотливыми путями. Это особенно заметно в его предисловии к русскому изданию романа, написанном в начале 1970-х.

Лем писал: "Солярис должен был быть моделью встречи человечества на его дороге к звездам с явлением неизвестным и непонятным. Я хотел сказать этой повестью, что в космосе нас наверняка подстерегают неожиданности, что невозможно всего предвидеть и запланировать заранее, что этого "звездного пирога" нельзя попробовать иначе, чем откусив от него, и совершенно неизвестно, что из всего этого получится. …Я не претендую на роль пророка. Но я не писал теоретически-абстрактного трактата и поэтому должен был рассказать совершенно конкретную историю, чтобы посредством ее, через нее выразить одну простую мысль: "Среди звезд нас ждет неизвестность."

 Удивительно, как ограниченно трактовал сам создатель свое детище! Однако, уже первые читатели почувствовали, что роман не совсем о том, что пытался сформулировать в предисловии автор. "Солярис" рассказывал не только о Неизвестном вне нас, но и о Неизвестном внутри нас. Познание Океана оборачивается самопознанием. Это почувствовал и Тарковский. Правда русский режиссер, как всегда (то же было и с "Пикником на обочине" Стругацких), пошел по своему пути, и ухватившись за одну нить произведения, вырвал ее из общего ковра и переставил акценты на свой лад. Лем остался крайне недоволен экранизацией "Соляриса", сказав, что Тарковский извратил суть книги, превратив ее чуть ли не в "Преступление и наказание". И с этим трудно не согласиться.

"У меня Кельвин решает остаться на планете без какой-либо надежды, а Тарковский создал картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. И когда я слышу о домике и острове, то чуть ли не выхожу из себя от возмущения". (С. Лем)

 Так о чем же этот роман? О воплотившихся в реальности муках совести? О становлении личности, которая хочет, чтобы Кельвин любил ЕЁ, а не ТУ Хари? О праве этой личности самой решить свою судьбу, пусть даже ценой самоубийства? О бесконечном и на первый взгляд безрезультатном диалоге Внутреннего Космоса и Космоса Внешнего? Ведь так и непонятно — является ли общение с Солярисом диалогом и ведет ли он его вообще? А может это книга о вечном человеческом Ожидании, даже если оно безнадежно?
 Как и любое настоящее художественное произведение, "Солярис" не выдерживает однозначных толкований, поэтому его будут читать и перечитывать еще очень долго.

Далее >>>