"Я начал "вести беседу" в заслуживающей сожаления манере, которую я приобрел на тех ежедневных вечеринках… Я сказал, что был удивлен "пейзажем" Суррея: он был намного более "дикий", чем я ожидал.  "Стоп! — воскликнул Керк с внезапностью, которая заставила меня подпрыгнуть. — Что ты подразумеваешь под внезапностью и какие основания у тебя были не ожидать этого?"  Я ответил, что не знаю, какие, все еще "ведя беседу". Когда ответ за ответом он превратил в клочья, мне, наконец, стало ясно, что он действительно хочет знать. Он не вел беседу, не шутил, не пытался меня унизить — он хотел знать. Я был ошеломлен, пытаясь найти настоящий ответ. Достаточно было нескольких попыток, чтобы показать, что у меня нет ясного и четкого представления, соответствующего слову "дикость", и что, насколько я имел какое-то представление вообще, "дикость" была единственно неподходящим словом. "Разве ты не видишь,что твое замечание было бессмысленно?" Я приготовился чуть-чуть надуться, предполагая, что предмет разговора сейчас будет унижен. Никогда еще в своей жизни я не ошибался более. Проанализировав мои термины, Керк приступил к рассмотрению моего предложения целиком. На чем основываются мои ожидания относительно флоры и геологии Суррея? Были ли это карты,или фотографии, или книги? Я не смог предъявить ничего из этого списка. Мне никогда не приходило в голову, упаси Боже, что мои мысли должны на чем-то основываться... Если  когда-либо человек подходил близко к осуществлению чисто логического бытия, этим человеком был Керк. Родившись немного позже, он стал бы логическим позитивистом. Мысль о том, что человеческие существа будут упражнять свои голосовые органы не для коммуникации или открытия истины, а для каких-то иных целей, была для него абсурдной". (К.С. Льюис "Настигнут радостью")3

 — Едва успев поступить в Оксфорд, Льюис отправляется на Первую мировую войну. Во время военной подготовки он знакомится с Пэдди Муром и друзья дают друг другу обет: тот из них, кто останется жив, возьмет на себя заботу о родственниках убитого. Убили Пэдди, а Льюис был ранен шрапнелью, после чего покинул театр военных действий. Вернувшись, Клайв исполняет свое обещание: берет к себе в дом мать Мура и всю жизнь содержит ее (даже оплачивает образование ее дочери).

 — Окончив обучение, Льюис преподает в Оксфорде на кафедре английской литературы. Несмотря на популярность его лекций среди студентов, в кругу оксфордского коллектива его не любят — его манеры кажутся грубыми, а участие в спорах чересчур эмоциональным. Эта неприязнь имеет и реальные последствия: Льюису так и не дали профессорского звания, хотя во время выборов в 1947 г. он был единственным претендентом. Когда это повторяется снова, Льюис покидает Оксфорд и переходит в другую "цитадель науки" — Кембридж, где в 1954 г. благополучно становится профессором литературы средневековья и возрождения, а через год и членом Королев-ского общества (так называют Британскую академию наук).

 — Впрочем, и в Оксфорде Льюис находит друга — им становится широко ныне известный Д. Р. Р. Толкин. Они, вместе с еще несколькими поклонниками старинных сказаний и литературы,⁴ организуют своеобразный клуб по интересам, именуемый "инклинги". Последствия дружбы Льюиса и Толкина оказались чрезвычайно важными для них обоих. Не будь горячей поддержки Льюиса, возможно, мир так и не увидел бы знаменитой трилогии Толкина "Властелин колец". Толкин же в свою очередь оказал сильнейшее влияние не только на будущие художественные произведения Льюиса, но и на его обращение в христианскую веру.

 — Долгое время в религиозных вопросах Льюис считал себя если не атеистом, то агностиком. Жизнь казалась ему жестокой и несправедливой (древние языческие мифы только подтверждали это), а в такой жизни не могло быть места для благого Бога. Позже Льюис писал: "…два полушария моего мозга были в острейшем противоречии. На одной стороне — море поэзии и мифа со многими островами, на другой — гладкий и поверхностный "рационализм". Почти все, что я любил, — я полагал вымышленным, почти все, в реальность чего я верил, я считал жестоким и бессмысленным". Но постепенно разговоры с Толкиным и собственный духовный поиск того, что Льюис называл Радостью, приводят его к мысли, что Бог (пока еще просто Бог) все-таки, скорее всего, есть. Переломный момент случился с ним в 1929 г., когда он ехал... в автобусе и почуствовал себя тающим комом снега, его грудь сдавил невидимый корсет и он почувствовал, что задохнется, если не скинет его. В тот же вечер Льюис опустился в своей комнате на колени и "с неохотой сказал Богу, что Бог есть Бог". А в 1931 году, во время обыденной поездки… в зоопарк, Бог стал для него Христом.⁵ Вскоре Льюис крестился в англиканской церкви, что сильно охладило их отношения с убежденным католиком Толкиным.⁶

 — После обращения Льюис направил свой ораторский талант и приобретенный духовный опыт в русло своеобразной христианской апологетики, продолжая дело своего предшественника и кумира Г. К. Честертона.⁷ Клайв много почерпнул у Честертона (хотя можно сказать, что стиль Честертона оказался созвучным Льюису) — эмоциональность изложения, изящную простоту языка, неожиданные  метафоры и парадоксы, ну и конечно — такой же простой, эмоциональный и парадоксальный юмор. Многим критикам апологетика Льюиса казалась поверхностной и популистской, но трудно найти автора, в работах которого было бы столько смирения и полнейшего самоуничижения. Как писал Честертон, "Я никогда не относился серьезно к себе, но всегда принимал всерьез свои мнения". Но если Честертон проповедовал в среде людей неверящих, но разделяющих христианские ценности, то Льюису пришлось обращатся к поколению безбожников, настроенных к морали христианства с открытой враждебностью. Во многом поставленная задача была выполнена. Христианские эссе Льюиса начинают пользоваться чрезвычайной популярностью. Лишь в 1948 году по реноме Льюиса как мыслителя был нанесен болезненный удар. Он проиграл в публичном диспуте женщине-философу Э. Энскобом, после чего почти бросил писать философские трактаты.

 — Надо сказать, что и я узнал Льюиса сначала не как художественного писателя, а как религиозного эссеиста. Первое прочитанное мною в "Иностранке" эссе называлось "Просто христианство". Это эссе представляло собой сборник лекций, прочитанных Льюисом по радио в 1940-х годах. Обратите внимание на характерное название — будучи по конфессии англиканином, Льюис старался в своих работах не затрагивать межконфессиональных противоречий. Отдельные главы "Просто христианства" он разослал для критики четырем священникам — англиканину, методисту, пресвитерианцу и католику.

"Я надеюсь, что ни одному читателю не придет в голову, будто "сущность" христианства предлагается здесь в качестве какой-то альтернативы вероисповеданиям существующих христианских церквей — как если бы кто-то мог предпочесть ее учению конгрегационализма, или греческой православной церкви, или чему бы то ни было другому. Скорее "сущность" христианства можно сравнить с залом, из которого двери открываются в несколько комнат. Если мне удастся привести кого-нибудь в этот зал, моя цель будет достигнута. Но зажженные камины, стулья и пища находятся в комнатах, а не в зале. Этот зал — место ожидания, место, из которого можно пройти в ту или иную дверь, а не место обитания. …Когда вы войдете в вашу комнату, будьте добры к тем, кто вошел в другие двери, и к тем, кто еще ожидает в зале". (К.С. Льюис "Просто христианство")

 Может поэтому Льюиса нередко считают своим и протестанты, и католики, и православные…⁸
 — Еще до "Хроник Нарнии" Льюис выпускает так называемую "Космическую трилогию" (1938 — "За пределы безмолвной планеты", 1943 — "Переландра", 1945 — "Мерзейшая мощь") — наиболее идейно смелую и спорную книгу, в которой Толкин узрел много "оккультного".⁹ Несмотря на открытый христианский подтекст, в трилогии действует множество космических сил (покровителей других планет), носящих имена греческих богов, на помощь героям приходит воскресший Мерлин, то есть, наблюдается весьма характерная для Льюиса эклектика, которая встречается и в цикле про Нарнию.

 — В 1952 году в жизни закоренелого холостяка Льюса происходит неожиданное событие: он женится на американке Джой Девидман — читательнице его эссе, переехавшей в Англию. Правда, гражданский брак пришлось заключить тайно — Джой была разведена, а строгие законы англиканской церкви относились к этому крайне отрицательно. И лишь когда она слегла со смертельным диагнозом —костный рак (врачи пророчили ей жить не больше года), англиканский священник и друг Льюиса идет на риск и, нарушая прямой запрет епископа, в марте 1957 г. у постели умирающей Джой свершает обряд венчания. Далее происходит нечто похожее на чудо — болезнь на время отступает. Но спустя два года боли возвращаются. И летом 1960 года Джой умирает.

 — После смерти жены Льюис пишет тяжелейшую, чуть ли не "богоборческую", книгу о пережитом - "Изнутри страдания". 22 ноября 1963 года писатель ушел из жизни. В это время на другой стороне полушария стреляют в Джона Кеннеди, и смерть Льюиса остается почти незамеченной.

Что таит платяной шкаф?

Сразу оговоримся: пацифизмом, модным перед войной в среде "высоколобых", ни Льюис, ни Толкин не страдали. Во-первых, оба они воевали в Первую мировую добровольцами. Во-вторых, это хорошо видно из их произведений, где от открытого вооруженного столкновения со злом никто не уходит. Приведу весьма харктерный отрывок из эссе Льюиса "Национальное покаяние" (1950):  "Когда человек на пятом десятке кается в грехах своей страны и старается простить ее врагов, он делает нелегкое дело, ибо он воспитан в патриотических традициях и ему трудно искоренить их. Нынешним молодым искоренять нечего. …Они взросли на недоверии к английским властям и сызмальства презирали повадки, идеалы и радости своих менее ученых соотечественников. Все христиане знают, что надо прощать врагов. Но "враг" — это тот, кто действительно вызывает у нас злые чувства. Если вы послушаете хоть недолго разговоры христиан — высоколобых, вы узнаете, кто их настоящий враг. У него два имени: "обыватель" и "деляга". Очень может быть, что это — синонимы слов "мой отец"; но здесь я лишь строю домыслы. А вот одно — совершенно точно: когда вы проповедуете таким людям простить немцев и обратить взор на грехи Англии, вы советуете им, в сущности, не убить, а раскормить их главную страсть. Я не говорю, что каяться Англии не надо или не надо прощать врагов.  …Но нынешним молодым нужно бы покаяться в нынешнем отсутствии милости, в грехах их возраста и круга — в презрении к необразованным, в недобром взгляде на жизнь, в злоречии, в самодовольстве, в нарушении пятой заповеди. О таких грехах я от них ничего не слышал и, пока не услышу, буду считать, что милость их к врагам Англии стоит немногого. Ибо не милующий обывателя, которого видит, как может миловать диктатора, которого не видел?"

 В первой книге "Хроник Нарнии" война также упоминается мимоходом — буквально в нескольких первых строчках. Там говорится, как четырех детей, чтобы уберечь от бомбежек, вывозят из Лондона в сельскую местность в дом профессора. И все. Да и эти строчки остались в сказке лишь потому, что имели под собой реальную основу.
 В дом Льюиса из Лондона были действительно эвакуированы четверо ребят и однажды один из них спросил хозяина, а что находится за стоящим в доме платяным шкафом. Сей невинный вопрос подобно брошенному камню всколыхнул омут памяти писателя. Думаю, не буду оригинален, если скажу, что для многих из нас в детстве большие темные шкафы обладали притягательной силой, смешанной с опаской. Их боялись, и в них прятались. Вот и Льюис вспомнил, как давным-давно прятался в похожем шкафу с братом Уоррни, где отгородившись от остального мира, они рассказывали друг другу фантастические истории.
 Так на свет стала появляться еще одна история. Она повествовала о четырех детях, проникших через волшебный шкаф в сказочную страну Нарнию. Впрочем, сначала Льюис написал только затравку, а к книге вернулся спустя несколько лет. Называлась она "Лев, Колдунья и платяной шкаф".¹⁰

 Когда Льюис впервые представил на суд Толкина главы из "ЛКПШ", тот отозвался о них крайне неодобрительно¹¹ и впоследствии своего мнения не изменил. Во-первых, он нашел сказку Льюиса крайне "аллегоричной" (к аллегориям, тем более религиозным, Толкин относился с неприязнью), во-вторых, сравнил ее с ненатуральным салатом, где без разбору смешались самые несопоставимые вещи. Мнение друга Льюис уважал, поэтому чуть не бросил писать. Но было уже поздно. К тому времени Льюис прикипел к Нарнии всей душой, и рискнул в 1950 году представить "ЛКПШ" на суд читательской аудитории…
 Те, кто знаком со всеми книгами цикла "Хроники Нарнии" наверное удивятся: ведь по хронологии событий "ЛКПШ" — отнюдь не первая, а вторая книга цикла. Дело в том, что этот стройный вид "Хроники" обрели задним числом, а сначала издавались в совершенно произвольном порядке.¹²

"Я не планировал писать несколько сказок... Когда я работал над "ЛКПШ", я не знал, что буду писать что-то еще. Затем я написал продолжение — "ПК" и все еще не думал, что будет что-то еще, а когда я закончил "ПУП", я был абсолютно уверен, что это последняя хроника. Но, как оказалось, я ошибался. …Я даже не уверен, что оставшиеся хроники были написаны в том порядке, в каком они были опубликованы". (из писем К.С. Льюиса)

 Лично для меня, как читателя, это многое объясняло. И то, почему в "ЛКПШ" автор убеждает меня, что я не знаю, кто такой Аслан (ведь из "ПЧ" читатель об этом уже извещен). И то, почему те же "ПЧ" и "КиМ" НАПИСАНЫ на порядок лучше, чем весьма неровная "ЛКПШ" (мастерство Льюиса постепенно росло).¹³
 Сначала литературная критика не приняла сказку Льюиса всерьез, но тут вмешались читатели. Растущая от книги к книге популярность "Хроник Нарнии" заставила присмотреться к этой книге повнимательней.

Критикуя Льюиса